Оставив Катрин, дофин пришпорил коня, и Брезе был вынужден последовать за ним. Он даже не обернулся, но Катрин смотрела вслед, пока не исчез под аркой ворот гордый силуэт молодого человека. Катрин и ее охрана пошли дальше. На душе у нее было тепло, эта встреча влила в нее новые силы. Ведь на руке де Брезе она увидела шелковый шарф черного цвета с серебром, цветов траура, которые она назвала своими, а он преданно украсил ими себя. Он объявил себя рыцарем Катрин и, видимо, останется им. Теперь в этом замке, где все было враждебно, она будет ощущать его ободряющую поддержку. Она могла, если потребуется, умереть без страха, в уверенности, что будет отомщена, потому что помнила о его клятве. Если все рухнет, он убьет Ла Тремуйля, несмотря на то, что это будет стоить ему головы.
И все-таки, проходя по подъемному мосту, Катрин постаралась отогнать от себя эти мысли, сколь убаюкивающими они ни были бы. В том же замке находился другой человек, который мог умереть из-за нее.
Когда Катрин и ее стражи вошли во двор замка, он был заполнен народом. К кортежу королевы добивались местные слуги, разгружавшие багаж, офицеры и сановники. Она заметила в этой толпе и худую фигуру короля, провожавшего супругу к лестнице. Невольно она стала искать глазами другую фигуру — гордую, широкоплечую, с горячим взором, но лучники уже вели ее к маленькой лестнице башни, в апартаменты мадам Ла Тремуйль.
Дверь комнаты была закрыта. Перед ней стояла Виолен, закутанная в широкое манто. Знаком девушка отправила солдат, но не пропустила Катрин в комнату.
— Тебе нельзя входить, египтянка!
— Почему?
Виолен не сочла нужным отвечать и ограничилась простым пожатием плеч. Несмотря на толстые дубовые двери, из комнаты долетали крики. Катрин узнала высокий голос графини.
— Я оставлю у себя эту девку так долго, как мне это понадобится, и не советую противиться.
— Какая муха вас укусила, раз вы вмешиваетесь в мои дела?
— А зачем вам нужна эта цыганка?
— Это мое дело. Потерпите… Я вам ее верну. Голоса стали глуше, но Катрин поняла. Супруги ссорились из-за нее… и ей нечего было ожидать от женщины, которую она намеревалась приручить.
Виолен как бы следила за ходом ее мыслей, а потом начала зло хохотать.
— Тебя это удивляет? А на что ты надеялась? Стать фрейлиной?
Катрин, в свою очередь, пожала плечами с деланной непринужденностью.
— Мне хотелось бы надеяться, что благородные дамы умеют ценить оказанные им услуги… Но в конце концов это не имеет никакого значения.
Ее спокойный тон, должно быть, произвел впечатление на девушку, потому что она перестала смеяться, недоверчиво посмотрела на Катрин и быстро перекрестилась, словно неожиданно встретилась с Сатаной. Разговор на этом оборвался. К тому же открылась дверь. Разъяренный Ла Тремуйль выскочил из комнаты в своем развевающемся красном с золотом плаще. Он приостановился, узнав Катрин, смерил ее с головы до ног горящими глазами и, не сказав ни слова, устремился по лестнице вниз с такой быстротой, что, казалось, было невозможным для его тучного тела.
Взгляды Катрин и Виолен скрестились, как обнаженные клинки. Шаги толстого камергера затихли.
Презрительная улыбка появилась на лице юной фрейлины, которая небрежным жестом толкнула дубовую створку двери.
— Теперь можешь войти.
Расправив плечи и гордо подняв голову, Катрин прошла мимо нее и с удовлетворением услышала, как дверь захлопнулась за ее спиной.
— Не так громко, Виолен, — крикнула мадам Ла Тремуйль с раздражением. — У меня голова раскалывается от боли.
Уже одетая, но непричесанная, она с недовольным видом расхаживала по комнате среди разбросанных в беспорядке вещей. Катрин сразу догадалась, что приход камергера вызвал поспешное бегство горничных, оставивших свои «интрументы»: гребни, флаконы, заколки, горшочки с мазями.
Стычка между супругами завершилась разгромом в комнате, где сам черт ногу сломит.
Улыбаясь про себя, она с удивлением вошла в эту клетку одного из хищников, тщательно хранившую в своих стенах секреты важных сеньоров и принцев. Шакал ушел, оставив после себя разъяренную самку, в сто раз более опасную, чем он сам, и Катрин решила лишить мадам Ла Тремуйль удовольствия видеть страх на своем лице. Гнев графини немедленно обрушился на нее.
— Мой муж беспокоится за твою шкуру больше, чем она того стоит, как мне кажется. Честное слово, он ведет себя как самец в сезон любви.
— Если он беспокоится за мою шкуру, — холодно сказала Катрин, — это вовсе не от того, что он сумел ею попользоваться. Вашим вызовом к себе, высокородная дама, вы спасли мне…
— Спасли? Что еще за слово? На что еще может надеяться такая девка, как ты, как не на благосклонность именитого сеньора? Ты забываешь, что я его жена?
— Я ваша служанка. Ваши распоряжения, данные мне, позволяют предполагать, что я могу его забыть.
