Лавр появился проездом из Севастополя, где работала срочно созванная по случаю взрыва “Императрицы Марии” комиссия. Корабль затонул, с ним погибло две сотни офицеров и матросов, включая адмирала Колчака — он держал флаг на линкоре и сразу после взрыва руководил аварийными работами.
— Не дали довыловить! Не дали!!! — почти кричал Болдырев у меня в кабинете. — Та же группа, что мы накрыли в Николаеве!
— Кто не дал?
Он зло ткнул пальцем в потолок.
— Там кого ни возьми, все работают на иностранцев! И ладно немецкие агенты вредят, но и английские, и французские тоже! Союзнички, мать их сучью, дышлом крещеную!
— Лавр, — укоризненно протянул я, — в доме дети, женщины…
Он повернулся ко мне, сверкнул глазами, выдохнул… Затем одернул мундир, поправил орден на шее и, встав почти по стойке смирно, ровным голосом спросил:
— Михаил Дмитриевич, как вступить в вашу партию?
— По-моему, это в тебе говорит раздражение.
— Нет. Вот уж нет, это просто последняя капля.
— Тогда — две рекомендации от действующих членов. Я дам, Медведник тоже. Кстати, он мне будет нужен осенью в Москве.
— Зачем?
— Чует мое сердце, что мы накануне грандиозного шухера.
И все лето мы к этому шухеру скатывались. Попытка немцев взять Гродненскую крепость не удалась, со снарядами в армии было заметно лучше, чем в прошлом году, спасибо Морозову и Нобелю, но народу там положили изрядно. И почти сразу началось наше второе наступление на Белосток — одновременное с итальянцами на Изонцо и англо-французами на Сомме. Все три операции стандартным для этой войны образом дали частичный успех при значительных потерях. Царское правительство даже начало призыв в запасные части совсем уж молодняка и старших возрастов. И еще дало значительную амнистию эмигрантам, почти как в 1913 году, на трехсотлетие дома Романовых. Видать, крепко приперло, и это в России, с ее “неисчислимыми людскими ресурсами”.
Каждый день ко мне приезжали и уезжали люди, только по вечерам удавалось немного побыть в обнимку с Наташей, но в один день мы всей семьей выехали на Николаевский вокзал. Девочки только что вернулись с “каникул” — из Можайска от Баландина — и страшно хвастались, что научились доить коров. Наташа, в светлом летнем платье и шляпке, снисходительно их слушала, а я рулил и в кои-то веки меня не тревожили посторонние мысли.
Мы ехали по Сокольническому шоссе в сторону Трех вокзалов. Из открытых по летнему времени окон трактиров с выставленными граммофонами неслась главная мелодия лета — Карузо пел “Соле мио”. Звучала она и на вокзале, где в конце людной и шумной платформы уже показался локомотив с пышными усами белого пара.
— Па-а-ап, ну кто приедет? — в тысячный раз дернула меня за рукав Маша.
— Ну скажи, скажи! — заканючила следом Соня.
— Сами увидите. Сейчас поезд остановится, все выйдут, пять минут всего потерпеть.
Лязгнули буфера вагонов, соскочили с подножек красноголовые кондуктора, шустро протерли поручни и встали у дверей, сделав приглашающий жест пассажирам. Из середины состава, от синих вагонов первого класса, к нам неторопливо шествовал Морозов.
— Дядя Савва? — удивленно распахнула на меня глаза Маша.
Но тут же перешла на ультразвуковой визг, и к ней немедленно присоединилась Соня. Наташа не успела ухватить дочек, как они рванулись вперед и через несколько секунд повисли на шее у шедшего за Морозовым Мити.
— Вот, принимайте молодца, — пожал мне руку магнат. — Перехватил в Питере. Сильно помог в Кондопоге, так… Задержал, уж извините.
Пока Митя, обвешанный девчонками, шел к нам, Морозов успел в двух словах рассказать про свои успехи в снабжении армии. Я только грустно покивал — если бы не дербанили артели, мы тоже могли похвастаться, а так мы поставляли только малую часть формы, сапог и кожаных изделий.
— Хороший у вас сын, Михаил Дмитриевич. Ну, я побежал, дела, так…
— Мартышки на пальме, — неодобрительно сообщила сестрам Наташа. — Слезайте и ведите себя как следует.
Родительского внушения хватило ненадолго, Митя только успел обняться с нами, как его руками снова завладели Машка и Сонька. Так к машине и шли.
Дома Митя отдал пару пакетов из Стокгольма и рассказал о том, что видел по дороге из Швейцарии в Данию.
— Даже по сравнению с побегом, стало хуже. Заметны перебои с едой, у них и так-то в порядке вещей суп из овса или вообще подснежников, а сейчас с каждым днем сложнее. Уже пошли голодные бунты.
— Как думаешь, сколько продержатся?
— Год, максимум полтора.
— Хорошо, — я немного поколебался. Но потом все-таки назвал вельяминовский пароль. — Переходишь на нелегальное. Жить будешь в Симоновой слободе и готовить заводские отряды.
— Готовить к чему?
— К взятию власти и охране порядка.
Я подошел к стене кабинета и открыл один из тайников.
— Держи. Прочти и запомни, потом верни.
Мы понемногу готовили наше “подпольное государство” к выходу наружу. Рабочая милиция все чаще ходила с пистолетами, из дальних тайников в ближние понемногу переносили винтовки и пулеметы, все больше типографий включалось в работу, оживали старые связи.
