Над этой повестью я работал с декабря 2002 по январь 2003 года. Написана она специально по просьбе редактора Стивена Джонса для его антологии «Странные тени над Инсмутом», посвященной портовому «городку с дурной репутацией», плоду фантазии Лавкрафта. Населен Инсмут Глубоководными — амфибиями, внешне похожими на людей, но стоящими на более низкой ступени развития и поклоняющимися Владыке Ктулху в его обители Р'лайх. «Порча» — одно из немногих произведений по Мифам Ктулху, вышедших из-под моего пера в последние годы. Если не считать неизбежных, даже обязательных декораций и прочего, эта повесть довольно быстро отстраняется от литературного влияния Лавкрафта, чтобы стать на все сто процентов оригинальным произведением. По моему мнению, она ничуть не уступает «Рожденному от ветра», написанному тридцатью годами ранее.«Порча» увидела свет в издательстве «Fedogan & Bremer», в вышедшей ограниченным тиражом антологии «Странные тени над Инсмутом». Публикация была приурочена ко Всемирному конвенту фэнтези, состоявшемуся в городе Мэдисон, штат Висконсин, в ноябре 2005 года.
Джеймс Джеймисон посмотрел в бинокль на фигуру на пляже — одинокого парня у самой кромки моря — и заговорил:
— В его возрасте я и сам мечтал об этом. Бродить по берегу моря, сочинять книги — быть может, даже стихи. Или просто шататься по белу свету… Но у моих стариков были иные планы на этот счет. Что ж, может, оно и к лучшему. «От твоей поэзии никакой пользы, сынок. От пустых мечтаний и безделья — тоже». Это слова моего отца, врача по профессии. Каков отец, таков и сын, верно я говорю? — Он опустил бинокль и улыбнулся своим спутникам. — И все равно мне кажется, что такая жизнь была бы по мне.
— Бродить по берегу моря, значит? Я бы тоже не отказался, — произнес Джон Тремейн, немолодой директор технического колледжа в Сент-Остелле. — Вдыхать запах моря, любоваться бескрайним горизонтом, ощущать, как ветер треплет твои волосы, слушать крики чаек? Уж лучше это, чем вечно срывать голос, призывая к порядку несносных сорванцов. Ах да! Еще любоваться солнечными бликами на волнах, чувствовать тепло песка под ногами, когда он просачивается между пальцев, — согласитесь, кто перед этим устоит? Но увы… Уже поздно, не тот возраст, да и профессия у меня не та. — Он покачал головой. — Спасибо, лучше не надо. И не надейтесь увидеть меня во время отлива прогуливающимся «руки в брюки» или роющимся в груде водорослей. — Он на мгновение остановился, пожал плечами, а потом продолжил: — По крайней мере не теперь. Хотя, с другой стороны, когда я был молод и вел уроки изобразительного искусства и труда, преподавал плотницкое и столярное ремесло, вообще работал с деревом, — в смысле, обрабатывал его, а не блуждал по лесам… вот тогда было самое время для таких прогулок. Да я, в общем, и гулял… Да-да, представьте себе. Ведь когда приходит осень, к берегу прибивает самые лучшие куски.
— Куски? — На миг Джилли Уайт вернулась на землю из заоблачных высей, где витали ее мысли, и растерянно заморгала красивыми зелеными глазами, переводя взгляд с одного собеседника на другого в надежде понять, о чем речь. — Извини, Джон, я прослушала…
— Да, куски дерева, — улыбнулся директор колледжа. — Когда ветер дует с моря, все эти кривые, отполированные песком коряги запутываются в водорослях. Отбеленные морской солью, узловатые, перекореженные… Те дни давно прошли, но… — Он вздохнул, снова пожал плечами и лишь затем закончил фразу: — Но если я когда и был бродягой, то именно тогда.
На это Дорин — его высокая, стройная, чуть высокомерная, но в целом очень даже симпатичная жена — заметила:
— Вы же часто у нас бываете, Джилли. Разве не помните работы Джона? А поначалу это были простые коряги, Джон выловил их из моря.
И все обратили взоры на Джилли.
Всего их было четверо — пятеро, если считать дочь Джилли Уайт, Энн, которая с книгой в руках устроилась с подветренной стороны песчаной дюны, примерно ярдах в двадцати пяти от них, и потому не могла слышать разговора. Над её головой, словно брови закопанного в песок великана, торчали султанчики травы, а сама девочка, свернувшаяся калачиком, могла сойти и за глаз. Именно там и пребывала мыслями Джилли Уайт — рядом с пятнадцатилетней дочерью, у дюны, а еще — с одиноким бродягой у кромки воды, там, где пенился прибой и песок потемнел от влаги.
Все как одни были в куртках и свитерах, призванных защищать хозяев от ветра — тот брал не столько силой, сколько упорством. На таком ветру недолго застудить уши, а потом он все равно найдет способ пробраться к вам под одежду. К тому дело и шло. До конца сентября было еще далеко, но ветер дул почти уже по-зимнему.
— Работы Джона? — опять переспросила Джилли. Мыслями она по-прежнему находилась далеко, хотя физически сидела вместе со всеми на веранде доктора (вернее, бывшего доктора) Джеймса Джеймисона, с которой открывался вид на пляж. Наконец она опомнилась: — Ах, его работы! Из плавника… Да-да, разумеется, я обратила на них внимание, и скажу честно, они мне понравились. Вы уж извините, что я сразу не поняла. Когда вы сказали «куски», мне подумалось об осколках. Словно что-то разбилось на куски, понимаете?
Джеймисон подумал: «А ведь она и сама очень хрупкая. Еще не сломалась, но трещины уже поползли, и долго может не выдержать…»
Чтобы отвлечь внимание от Джилли, он сказал:
— Моряцкая резьба, говорите? Как, однако, интересно. С удовольствием бы взглянул на ваши работы.
— В любое время, — ответил Тремейн и добавил: — Не сочтите за грубость, Джеймс, но я вас поправлю: это не моряцкая резьба.
— Вот как? — удивился его пожилой собеседник. — Что же это тогда такое?
Тремейн уже открыл рот, но жена его опередила:
— Моряцкой резьбой занимались в прошлом китобои. — Дорин не любила обращаться к людям по именам. — Впрочем, это тоже своего рода искусство.
И недовольно насупив брови, — не иначе как её раздражал беспрестанный ветер, — она на миг умолкла, откинула с лица непослушную прядь и лишь затем продолжила объяснения:
— Так называют странные орнаменты, которые наносят на морские раковины, китовый ус и тому подобное.
— Ах да! — воскликнул Джеймс. — Ну конечно же!
