— Какую же неосторожность вы допустили, что навлекли на себя эту державную грозу? — внезапно выкрикнул он.
Они как раз дошли до середины двора. Ипполит остановился и ответил с твердостью, которая успела возвратиться к нему:
— Единственная неосторожность — скромно, достойно жить по законам нашей веры. Мы не похожи на некоторых обожателей Диониса, чьи безудержные вакханалии во времена правления консулов Марция и Постумия вызвали суровые преследования во имя сохранения порядка и защиты общественной нравственности[31].
Такой намек Калликст не мог оставить без комментария:
— Не смешивай почитателей Вакха с любым пятнающим землю сбродом, который размахивает тирсом[32]! Орфей очистил дионисийский культ от этих недугов упадка и распущенности, на которые ты, по-видимому, норовишь сослаться! Его последователи — единственные истинные служители древнего Диониса Загрея, сына Зевса и Персефоны!
С вызовом смерив взглядом сына Эфесия, он перевел дух и заключил:
— Нас-то, по крайней мере, никто никогда не обвинял в том, что мы поклоняемся ослу и пьем кровь мертворожденных младенцев!
— Хватит! — приказал Карвилий. — Помолчите!
— Вы что, совсем рехнулись? — вмешалась перепуганная служанка. — Если вам уж так неймется вспороть друг другу брюхо, найдите для этого по крайности укромное место! Не здесь же, под самым носом у хозяина!
Фракиец процедил сквозь зубы какое-то ругательство и в наисквернейшем расположении духа отправился на кухню.
И вот они там, смотрят друг на друга при неверном свете трехрожковой масляной лампы. Карвилий, Ипполит и Эмилия придвинулись поближе к печам. Что до Калликста, он принялся взбудораженно метаться взад-вперед, не в силах побороть смятение.
— Нам необходимо найти способ выручить их!
— Но как? — повар вздохнул. Ипполит предложил:
— По крайней мере, нужно попробовать связаться с ними. Постараться утешить их...
Пренебрегая его замечанием, фракиец спросил:
— Кто из судей занят этими делами?
— Новый префект преторских когорт, Фуск Селиан Пуденс, — отвечал сын Эфесия.
Калликст недоверчиво вытаращил на него глаза:
— Фуск? Ты ничего не путаешь?
— Разумеется. Именно ему поручены гражданские тяжбы. Это он прислал своих ночных стражей, чтобы арестовали наших братьев.
Фракиец, казалось, призадумался, потом со слабой улыбкой прошептал:
— Ну, в таком случае, может быть, еще не все потеряно...
Фуск остался таким же, каким был, когда они виделись в последний раз. Тем, кем он, без сомнения, будет всегда: сердечный, готовый к услугам, сочетающий в себе фантазию и трезвое здравомыслие.
Калликст сидел между двух поселян на одной из каменных скамей у подножия базилики, где заседал суд. Не заботясь ни о складках своей тоги, ни о достоинстве судьи, а того меньше об интересах защитников, ожидающих в нескольких шагах, когда дойдет очередь до них, Фуск, аж приплясывая от нетерпения, силился примирить тяжущихся:
— Худое соглашение лучше доброго процесса! Уж поверьте моему многолетнему опыту. Подумайте о тратах и треволнениях, которые подстерегают вас на этом пути!
— Господин, требования моего клиента справедливы, — вмешался один из защитников. — Если ты соблаговолишь приступить к разбирательству, я не премину доказать это.
— У твоего коллеги и противника те же притязания, — хладнокровно возразил Фуск. — На самом ли деле так необходимо истощать драгоценное время стольких клепсидр, равно как и денарии этих славных людей, если можно было бы прийти к полюбовному согласию?
При других обстоятельствах Калликст прислонился бы к одной из этих мраморных колонн и с усмешкой наблюдал бы за усилиями своего друга. При всем такте Фуска, он не сомневался, что тот должен был задавать себе порой всякие вопросы на его счет.
Хотя Калликст и дал ему понять, что он-де занимается делами своего родителя, богатого фракийского собственника. А когда служба у Карпофора вынуждала его на несколько дней совсем исчезать из виду, он ссылался на тираническую власть грека-вольноотпущенника, которого ему, так сказать, навязали в качестве наставника. Как поведет себя Фуск в тот день, когда ему откроется, что его друг на самом деле всего лишь простой раб? Предрассудки в среде горожан весьма сильны. Состоятельный человек, да к тому же судья, не может поддерживать приятельские отношения с рабом. Подобное разоблачение может обернуться даже запретом участвовать в ритуалах почитателей Орфея. Рабам не дано право участия в религиозных церемониях.
— Калликст! Счастлив видеть тебя. Ты пришел затеять тяжбу у меня под крылышком?
Голос Фуска вывел его из задумчивости. Он с усмешкой указал на тех двух поселян — они удалялись под ручку, а физиономии обоих защитников, обескураженно скривившиеся на глазах свидетелей, позволяли угадать их досаду — впрочем, свидетели тоже приготовились разойтись с миром.
— Даже если бы я лелеял такое намерение, твое красноречие меня бы разубедило. Но ответь мне начистоту: римский суд в самом деле такая душегубка, как о нем говорят?
