— Хоть я тебя едва знаю, я угадываю в тебе... — казалось, ему трудно подобрать слова, — угадываю черты, каких до сей поры, не встречал ни в ком, кроме одного единственного человека.
— Флавии?
Он кивнул.
— Ты оказываешь мне честь, сравнивая с той, что так тебе дорога.
— Флавия христианка, а о тебе поговаривают, будто ты неравнодушна к этой секте.
Она долго, не отвечая, вглядывалась в него, словно пыталась понять, в какой мере позволительно ему довериться. Он спросил настойчивее, напрямик:
— Ты христианка?
На сей раз, она ответила без промедления:
— Да. По крайней мере, стараюсь быть ею. Но... — она замялась в нерешительности, однако тут же отбросила колебания, — ты, пожалуй, удивишься, а все-таки скажу: это не единственная причина, толкнувшая меня прийти к тебе на помощь.
Калликст смотрел на нее во все глаза, крайне заинтригованный.
— Нет, — продолжала она, — ты прав: есть что-то еще. Только слова здесь совсем ни к чему. Если бы мне пришлось объяснить свои побуждения, все сразу стало бы бесплодным и тщетным.
Последние слова прозвучали с оттенком вызова.
Он посмотрел на нее в упор. Она выдержала этот взгляд даже глазом не моргнув. И тут он то ли с немыслимой дерзостью, то ли забывшись, медленно положил руки на плечи Марсии и притянул ее к себе. Она напряглась, словно в последнем усилии самозащиты, однако и сама прекрасно знала, что сопротивляться не будет. Какое-то время они так и стояли, обнявшись. Неподвижно. Растворившись в пейзаже. Но вот она отстранилась, задыхаясь, высвободилась из его объятий:
— Мне пора вернуться во дворец.
Он ничего не ответил.
Да вправду ли все это? Не грезит ли он? Откуда это ощущение боли и вместе с тем блаженства, затопившее все его существо? Эта никогда прежде не испытанная обостренность чувств? Он хотел что-то сказать, но она приложила палец к губам:
— Нет. Не говори ничего. Все так хрупко...
Развернувшись на каблуках, она удалилась быстрым шагом в направлении Фламиниевой дороги, где ее ожидали носилки.
Он направился к берегу Тибра, тут-то ему навстречу и стали попадаться прохожие, идущие из терм Агриппы — они о чем-то, по меньшей мере, оживленно толковали. Сначала Калликст, чей ум еще пребывал в смятении, пропускал мимо ушей долетавшие до него реплики. Но, поравнявшись с очередной группой, все-таки уловил несколько слов и насторожился:
— Его схватили на Скотном рынке.
— Когда это случилось?
— Около трех часов.
Эти прошли мимо, но вскоре ему встретились другие, у них речь шла о том же:
— Так что же, стало быть, это правда? Матерн арестован?
— Причем в самом сердце столицы!
— Невероятно! Какое безрассудство — появиться в стенах Рима!
— Причем в форме преторианца.
— Это хорошо. Значит, начало празднества в честь Кибелы отмечено наилучшими предзнаменованиями. Наш император не сможет остаться равнодушным к такому дару богов.
Хлеб и зрелища.
Чтобы удовлетворить народ Рима, эти два его требования должны были исполняться одновременно. Но если хлеб по большей части обеспечивался посредством ежемесячных раздач у портика Мунуция, то зрелища буквально наводняли столицу: па год приходилось больше двух сотен праздничных дней, во время которых населению предлагались удовольствия самые разнообразные. Торжества Кибелы и Аттиса были из таких, причем давали повод для разгула всяческих непотребств, которые продолжались в течение нескольких дней и ночей. К тому же в этом году ожидалось, что празднества будут торжественней обычного благодаря личному участию императора в соревнованиях па колесницах.
Недавнее пленение Матерна все истолковали как свидетельство исключительно нежной приязни божеств-любовников к молодому императору. Разве не ходили слухи, что нечестивый бандит лелеет кощунственный план похитить и умертвить потомка Геракла?
В знак благодарности Коммод дал торжественный обет, согласно своему обычаю, в финале праздничных игр принести в жертву Матерна и его друзей.
Утром того дня Карпофор попросил Калликста проводить его в Большой цирк.
Если к гладиаторским боям фракиец не испытывал ничего, кроме омерзения, он зато, напротив, вместе с большинством жителей Империи поддался греческому влиянию, так что атмосфера ипподрома и кипящие там страсти отнюдь не оставляли его равнодушным.
Но не одна эта причина побудила его принять предложение хозяина. Со дня встречи с Марсией все его помыслы словно бы подернулись туманом.
Ему не удавалось ни толком сосредоточиться на своих обязанностях, ни заново научиться спать по ночам. Лицо Амазонки стояло у него перед глазами, он уже не забывал о ней ни на миг. Этот образ упрямо возвращался к нему в суете дня и в ночной тиши. Стало казаться, будто отныне все, что бы он ни делал, приводит его к ней.
