— Уймитесь! — рявкнул Карпофор, стукнув кулаком по мраморному столику на ножке. — А ты, Калликст, отвечай: ты христианин? Да или нет?
— Я не христианин. Никогда им не был. Я почитатель Орфея, и все здесь об этом знают.
— Повтори это. И поклянись Дионисом.
— Именем Диониса Загрея клянусь, что я не христианин.
— Он врет, — гавкнул Елеазар. — Испугался, вот и отпирается.
— Нет, я ему верю! — оборвал Карпофор.
— Но...
— Говорю тебе, он не из этой секты! Христиане — они же фанатики, безумцы! Даже прямая угроза смерти не заставила беднягу Аполлония переменить свои убеждения. Полагаю, что и с этой Флавией вышло так же. Он, — для пущей точности теперь и Карпофор ткнул в Калликста пальцем, — из другого теста! Закал не тот!
Фракиец почувствовал себя униженным, ему даже из чистого противоречия захотелось опровергнуть слова своего хозяина. А Карпофор заключил:
— Покончим с этим делом. Утрата подруги, наверное, уже достаточное наказание для тебя. Ты снова возьмешься за работу и, надеюсь, с прежней серьезностью. Завтра на рассвете ты должен быть готов отправиться в дорогу — мы едем в Остию. «Изида» возвратилась из Египта. А теперь ступайте! Мне нужно поговорить с Маллией.
Как только они остались наедине, Карпофор с неожиданной легкостью соскользнул с ложа и подошел к племяннице:
— Насколько я мог заметить, этот Калликст значит для тебя больше, чем обычный любовник.
Она попыталась отпираться.
— Да ну, Маллия, брось! Ты совершаешь обычную дурацкую ошибку молодости, вечно воображающей, будто те, для кого этот возраст позади, — сплошь достопочтенные недоумки. Я все знаю. Главное, мне известно, что это ты донесла префекту Фуску о собрании, во время которого арестовали ту женщину, подругу Калликста. И я, разумеется, сообразил, что на такой поступок тебя толкнула ревность.
Маллия почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног.
— Полагаю, о том, что Флавия христианка, тебе сообщил наш милейший Елеазар?
Она кивнула и пролепетала:
— Отдай мне Калликста! Прошу тебя! Все стало бы настолько проще! Я тебя заклинаю!
— Значит, это настолько важно...
— Да, я... я люблю его.
— Увы, ты меня этим весьма огорчаешь. Но о том, чтобы я тебе сделал такой подарок, и речи не может быть.
— В таком случае разреши мне купить его у тебя. Хотя мое состояние не идет ни в какое сравнение с твоим, я уверена, что смогу заплатить в тысячу, в десять тысяч раз больше его цены.
— Ну уж нет. Я отказываю тебе по двум вполне определенным причинам. Во-первых, этот фракиец в деловом отношении сущий гений. Если бы не это, его бунтарский нрав давно бы заставил меня избавиться от него. А во-вторых, тебе пора положить конец своему легкомысленному порханью и обзавестись мужем.
— Что?!
— Помолчи! Я говорил с императором. Он согласился помиловать отца Дидия Юлиана при условии, что его сын вступит в брак, гарантирующий нам его верность. Иначе говоря...
— Ни за что! Я никогда не выйду за него! Это же трусливое тщеславное ничтожество, он только и умеет, что председательствовать на пирах. Никогда!
Внушительные песочные часы, стоящие на этажерке в библиотеке, почти опустели. Карпофор неторопливо перевернул их и лишь потом, кривя губы в циничной усмешке, промурлыкал:
— Скажи, Маллия, тебе ведь едва ли понравится, если какая-нибудь недобрая душа шепнет твоему дорогому Калликсту, что это ты выдала властям его подругу...
— Где ты пропадал? — в один голос закричали Карвилий и Эмилия.
Калликст мягко отстранил подбежавшую служанку:
— Не стоит так волноваться, все уже уладилось.
Он подошел к повару. Тот выглядел невероятно постаревшим.
— Я был там, в Большом цирке...
Карвилий медленно поднялся, снял со стены бурдюк из козьей шкуры и налил себе вина, привезенного из Латия. При этом стало заметно, что руки у старика слегка дрожат.
— Мы беспокоились, — потухшим голосом произнес он. — Были уверены, что с тобой тоже стряслась беда.
— К несчастью, она обрушилась только на Флавию.
— Нет, ты ошибаешься, — отозвался повар. — Наша Флавия обрела мир и покой. Она теперь с Господом.
Калликст напрягся.
— И я догадываюсь, что ты получил доказательство этого.
Все последние дни, даже теряясь в тумане опьянения, фракиец не переставал спрашивать себя, что станется теперь с душой девушки. В каком обличье ей суждено заново воплотиться. То ему мечталось, что она станет чайкой, то альбатросом — какой-нибудь вольной птицей, чья свобода не ведает иных пределов, кроме линии горизонта. Но в глубине души его томил страх перед гневом богов, которые в наказание за то, что она их предала, могут сделать ее в следующем воплощении пауком или еще каким-нибудь мерзким насекомым.
Тут до его сознания дошли слова, которые только что произнес Карвилий:
— Он еще сказал: «Я есмь хлеб жизни: вкусивший хлеба сего, будет жить во мне».
— Снова речи этого Назареянина...
Он грустно, через силу усмехнулся и обронил:
— Как бы там ни было, сам-то он умер, тут уж никаких сомнений.
— Умер и воскрес.
Калликст собрался возразить, но Эмилия положила ему руку на плечо:
— Скажи мне одну вещь, — попросила она мягко. — Нам бы хотелось, чтобы ты подтвердил кое-какие слухи.
— Слухи?
