Город же дремал в туманном мареве, и его транспортные артерии были ещё свободны. Приятно с ветерком мчаться в каменных, как утверждают патриоты-градостроители, джунглях, не боясь передавить пешехода. Наслаждаться полетом мешал лишь болид «БМВ», болтающийся сзади. Его присутствие начинало раздражать. Меня и наше старенькое авто, уступающее нахрапистому преследователю.
— Эй, они чего-то хочат?! — завопил Сосо. — Рукой отмашивают, блядь!
— Учи русский язык, князь, — рявкнул я. — Великий и могучий, мать нашу так!
Не знаю, что услышал мой товарищ, но не успел я и глазом моргнуть, как он, выглянувши в окошко, с помощью АКМ выпустил свинцовых птах. Пули клюнули авто, и оно заюзило по мокрому асфальту, чтобы после капотом вклиниться в торговую палатку.
— Ты чего, Сосо? — удивился я, когда понял, что мы остались без почетного сопровождения. — Зачем долбил?
— Вах, ты же сам сказал: бей гадов! Научи их уму-разуму!
— Я это говорил?!
Вот такая неприятность: болтаем одно, слышим другое, а делаем третье. Хотя, быть может, в азарте погони я и позволил себе вольность. Черт-те что! Да не возвращаться же, чтобы принести извинения за свое столь энергичное поведение. Наши враги (или незнакомые друзья?) сами виноваты — ищите более верные пути для встреч. А не с утра пораньше. Конечно, я умираю от любопытства и вопроса: кто это? Но лучше жить, мучаясь этим вопросом, чем лежать, прошитым пулевой очередью. Ничего, надеюсь, это не последний наш день. Даст Бог узнаем: кто есть ху, как любил выражаться великий псевдореформатор с заплаткой на лбу. Кстати, народ его ху не принял и послал на три родные буквы. И правильно — выражаться надо на языке страны, в которой живешь и которая тебя, сукиного сына, кормит.
— Кто это был? — мой друг тоже терзался.
Я ответил, но в более экспрессивной форме, сцепив иноземное ху с отечественным й, и меня прекрасно поняли, поскольку все мы вышли из одной братской семьи народов.
Поскольку ночь выдалась угарной и бессонной, то чувствовал я себя не лучше тех, кто остался лежать на бетонных ступеньках в лужах запекшейся крови. Отвык от таких пограничных нагрузок, и поэтому по возвращению в дом родной, плюхнулся рядом с котом и господином Могилевским. И уснул, как младенец после кормления маминой надежной сиськой. И спал долго. Вечность? Или чуть меньше? И никаких сновидений; видел лишь беспредельный бетонной туннель, уходящий в никуда.
Очнулся от толчка — одноименной кот, прыгнув на меня, тревожно заныл мол, пора, хозяин, делом заниматься, а не валенком сухим валяться. Часы утверждали полдень. Я вздохнул: быть беде, если дальнейшие события будут развиваться подобным образом. Ничего не понимаю? Такое впечатление, что я и мои друзья находимся в лабиринте, куда нас затолкали нелепые и глупые обстоятельства. И бродить нам… не перебродить.
Я поднялся с продавленной тахты — где все, черт подери?.. Почему один должен ломать голову над бесконечными проблемами текущего дня, а все остальные?
Князя я обнаружил у Софочки, они пили кофе по-турецки и смотрели мультфильмы о древней Элладе. Вместо того, чтобы заниматься любовью. По-русски. То есть нетрадиционным способом.
Просмотр детской передачи вывел меня из себя — я завопил, будто меня кастрировали без анестезии. Сосо не понимал моего волнительного состояния: генацвале, что с тобой, милый? Я ответил и так, что София зарделась маковым цветом. От стыда за то, что проживает рядом с таким невыдержанным на слова охальником. Если давать перевод моих стенаний, то смысл заключался в том, что время, блядь, уходит, а мы топчемся, блядь, на одном месте, в результате чего гибнет невинная, блядь, душа.
— Это ты про Александру, что ли? — спросил князь. — Какая же она блядь?
— Она не блядь! А «блядь» — это связка, блядь.
— Ну ты даешь, блядь!
— Мальчики, блядь, прекращайте материться, — не выдержала Софочка. — У вас совесть есть, блядь?
Боже, как мы хохотали — от безмерного употребление одного и того же слова. Велик таки русский язык, если одно словцо имеет столько значений и оттенков, передавая гамму всевозможных чувств.
Через несколько минут было не до смеха. Мне. Когда я задал вопрос о наших подельниках — где их черти носят? Миха Могилевский, по утверждению Мамиашвили, утром удалился в Минфин для встречи со своими друзьями-клерками, а Костька Славич отправился домой, заявив, что ему нечего бояться в родном городе. Это мой город, заявил он и ушел, сказала Софочка.
С проклятиями я цапнул мобильный — напрасно. Абонемент, как выражаются связисты, засунул трубку себе в зад, игнорируя сигналы из космоса. Прокусив губу, почувствовал металлический привкус крови: если с этим… баловнем судьбы… что-нибудь… это будет на твоей совести, Ванечка.
