Порочная клятва полностью

– Не могу представить Мэлиса в «углу».

– Это продолжалось недолго. Он вылетел из дома минут через пять.

– А вот это я могу себе представить. Что еще?

– Еще слегка переорганизовал свою спальню. Ну, наверное, лучше сказать «навел там порядок». Рэнсом вечно оставляет после себя какие-то мелочи, и я все это вернул в его спальню.

– Разложил по полочкам?

От кого-то другого это замечание могло бы показаться насмешкой, но когда его произносит Уиллоу, я слышу в ее тоне только знакомое тепло.

– Нет, – отвечаю я. – Просто закрыл дверь, пусть сам разбирается. Ты что-нибудь ела сегодня?

– Да. Особого аппетита не было, но, когда я вернулась, сделала сэндвич с арахисовым маслом. Это напомнило мне о тебе.

Я откидываюсь на спинку стула, вспоминая, как в первый раз приготовил ей сэндвич.

– Вкусно было?

– Угу. Как там твои запасы? Или Мэлис и Рэнсом снова совершили набег, потому что у них закончилась их дьявольская версия арахисового масла?

Я усмехаюсь.

– Я заставил их купить большую банку, так что больше такого не повторится. На днях я видел, как Рэнсом дважды обмакивал один и тот же нож в арахисовое масло и нутеллу, и чуть не запретил ему появляться на кухне.

– Фууу, – тянет Уиллоу, и я бросаю взгляд на экран. На нем она тепло улыбается.

Между нами повисает пауза, приятное молчание, затем Уиллоу делает глубокий вдох.

– Можно вопрос? – бормочет она.

– Да.

– Ну, я думала о тех разах, когда ты кормил меня, а еще о том, как… как ты поцеловал меня. А потом убежал. Мне просто интересно, почему.

Мои плечи напрягаются, чувство легкости исчезает. Я делаю глубокий вдох и стискиваю зубы.

– Почему поцеловал или почему сбежал?

– И то, и другое, наверное.

Я вообще не хочу об этом говорить… но пусть и чувствую себя неловко, все же хочу продолжать отвлекать Уиллоу от ее страхов. И лгать ей тоже не хочется. Поэтому я говорю правду:

– Я поцеловал тебя, потому что хотел этого. Потому что ничего не мог с собой поделать. Ты была прямо там, и я просто… нуждался в этом. И, видимо, этого оказалось слишком много для меня.

– Что значит, слишком много? – тихо спрашивает она.

– Я… кончил только от поцелуя с тобой, мотылек. – Я делаю еще один вдох, стараясь, чтобы мой голос звучал размеренно и контролируемо. – Я видел тебя с Мэлисом и Рэнсомом. Видел, как они трахали тебя до тех пор, пока у тебя не закатывались глаза и ты не кончала с ними. И я знаю, что никогда не смог бы дать тебе этого.

– Виктор…

– Я полностью теряю контроль, стоит мне только прикоснуться к тебе, – говорю я ей. – А мне нужен этот контроль. Я не могу… не могу прикоснуться к тебе, не потеряв самообладания, а справиться с этим чувством я не в состоянии. Это слишком. Я не такой, как они, и это так…

Я замолкаю, даже не зная, как закончить это предложение. Я слышу разочарование и стыд в собственном голосе, поэтому закрываю глаза, крепче сжимая телефон.

Сломан. Я бесконечно, безвозвратно сломан.

Вик дышит через динамик телефона, и мое сердце замирает. Его слова все еще звучат у меня в ушах, и я прикусываю губу, переваривая их. Он кажется таким расстроенным, таким недовольным собой и, вероятно, немного смущенным. Вик гордился своим самообладанием, умением сохранять хладнокровие и делать то, что нужно, и тут появляюсь я. И все переворачиваю с ног на голову.

Ясно, что он хотел бы быть лучше в подобных вещах, больше походить на своих братьев, и что это новое чувство для него. Он говорит так, словно хочет сдаться, словно ожидает, что я откажусь от него.

Но я не стану.

И хотя он может быть смущен тем, что произошло между нами на кухне, у него для этого нет никаких причин. Я бы никогда не стала укорять его за это.

И, по правде говоря, какой-то части меня нравится осознавать, что я нужна ему настолько сильно, что он может кончить, просто поцеловав меня.

– Прости, – говорит он после долгой паузы, возвращая разговор в прежнее русло. – Я не должен был взваливать все это на тебя. Я…

– Нет, – перебиваю я. – Все в порядке. Я спросила и рада, что ты мне ответил. Рада, что теперь знаю. И еще, Вик, есть много вещей, которые мы можем делать, не прикасаясь друг к другу. Ты ведь помнишь, да?

Произнося последнюю фразу, я смотрю в камеры, вспоминая то время, когда я ласкала себя так, как он хотел, а он смотрел на меня и слушал, как я кончаю. Он говорил мне, что делать, и просто слышать его голос, дающий мне указания, было одним из самых волнующих ощущений, которые я когда-либо испытывала.

От одной мысли об этом у меня по спине пробегают мурашки, и по резкому вдоху Вика я понимаю, что он тоже думает об этом.

– Сегодня… сегодня тот день, когда ты удовлетворяешь себя? – спрашиваю я его, и мое сердце учащает свой ритм.

– Да, – отвечает он хриплым голосом. – Сегодня один из таких дней.