Элеонора, видевшая, как убивали животное, думала, что не сможет проглотить ни кусочка, но, наблюдая, как Гонзалес переворачивает над огнем сочное, аппетитное жаркое, распространявшее восхитительный аромат, ощутила такой голод, что села с лепешкой в руке, нетерпеливо ожидая, когда мясо будет готово.
От долгой дороги она не только проголодалась. Когда на небе высыпали звезды, Элеонора почувствовала, что ее глаза, уставшие от солнца и от дыма костра, закрываются против ее воли. Луис, проявляя заботу о ней, отправил Молину за свежей травой для постели. На сей раз одеяла меньше пахли лошадьми, чем прошлой ночью. Перед Элеонорой внезапно возникло видение холодного чистого озера. Как бы сладко она спала в эту ночь, не будь на ее запястье цепи!
Элеонора вздохнула. Луис посмотрел на нее, поймал тоску в ее взгляде и едва не рассмеялся. Он встал, ожидая, когда поднимется она, взял одеяло, встряхнул его и направился в сторону от костра.
Шагая за ним, Элеонора спросила:
— Мы куда?
— Увидите. — Луис перекинул одеяло через плечо, точно мексиканскую шаль, и ступил в темноту.
Прохлада, спустившаяся с горных вершин, освежила ночной воздух. Легкий ветерок шевелил прядку волос, выбившуюся из прически Элеоноры, доносил острый запах сосны и горьковатый аромат полыни. В голосе ночной птицы слышалась полусонная меланхоличность. Трава колыхалась под ногами, как мягкий ворсистый ковер, принося успокоение. Шуршащий камыш нарушал идеальную гладь озера. Они подошли к самому краю воды. Луис стащил с плеча одеяло и растянул в руках на весу.
— Ваша раздевалка.
Элеонора не пошевельнулась.
— Что вы имеете в виду?
— Вы хотели искупаться? — Он указал на воду. Она уставилась на него.
— Как вы догадались?
— Я догадливый и наблюдательный. Насколько мне известно, в Европе на лошадях затаскивают в воду специальные фургоны, которые скрывают дам от посторонних глаз, пока они наслаждаются морем.
— Но одеяло намокнет, — предупредила Элеонора, хотя и была очень заинтригована.
— Неважно.
— А вы?
— А что мне от вас прятать? Ах, вы покраснели. С моей стороны, конечно, нехорошо так шутить. Давайте тогда скажем так: я верю, что вы не станете подсматривать. Хотя сам я бы не прочь. Но обещаю вознаградить ваше доверие.
Она пристально посмотрела на него, озабоченная слабостью его голоса, а не словами, в которые он вкладывал слишком много сил, чтобы придать им легкость. Собственно, зачем ей противиться? Разве они не останавливались днем в поисках густого подлеска, чтобы разойтись на всю длину натянутой цепи? У нее нет оснований сомневаться в нем.
— Неужели вы мне не верите? — спросил Луис с оттенком оскорбленной гордости, той самой, которая мешала ей расспросить о его истинном состоянии.
— Конечно, верю, — ответила Элеонора.
— Тогда что же вы стоите? — И он еще раз протянул ей одеяло.
С искусством акробата она разделась под этим укрытием. Элеонора догадывалась, что цепь причиняет ему больше неудобств, чем ей. У него ведь была скована правая рука. И услышав, как Луис тихо выругался, она поняла, что цепь раздражает и его.
Вода была холодная, как в горной реке, потому что не было солнца, которое могло ее согреть. Они пошли вперед, осторожно ощупывая ногами дно. Через несколько шагов Элеонора резко встала.
— А как ваша повязка? — спросила она, не поворачивая головы.
— Приклеилась, и ее надо оторвать, — ответил он.
— Но не так, — запротестовала она, но он, не обращая внимания, потащил ее дальше.
— А вдруг здесь акулы? Или аллигаторы? Как в озере Никарагуа?
— Нет, на этой высоте не бывает.
— Вы уверены?
— Нет, — ответил он. — Но я так же не уверен, что завтра взойдет солнце. Что, будете подчиняться своим страхам?
Она молча пошла дальше.
Помыться, когда столько времени ходил грязным, — одно из немногих удовольствий жизни, таких, как поесть досыта после многих дней голода, как разогреться с мороза. Элеонора еще раз окатила себя водой и признала, как это здорово, даже несмотря на то, что вода ледяная и мыться приходилось за ширмой из одеяла. Кончив плескаться, она вдруг услышала, что цепь, связывающая ее с. Луисом, бренчит не переставая.
Элеонора повернула голову и увидела, что Луис весь дрожит, стоя по пояс в воде. Ветер гнал волны по поверхности озера, и вода билась о его грудь. Он содрогался, будто в конвульсиях, глаза его закрылись. Протянув руку, Элеонора дотронулась до него. Его кожа горела как в лихорадке, и от прикосновения холодных пальцев его передернуло еще раз. Он часто дышал, открыв рот, и она догадалась, что он пытается стиснуть зубы, чтобы они не стучали.
— Боже мой! Луис! Почему вы молчали? — воскликнула она, повернулась и быстро пошла к берегу. Поскольку он немедленно не пошел за ней, она потащила его за руку. — Что я наделала? — спрашивала она себя, не обращая внимания на его слабые попытки убедить ее в напрасных волнениях.
Пока они выбирались из воды, в ее горле скребло, как наждаком. Она стянула одеяло с головы, встряхнула его, стала сушить потемневшие от воды локоны. Одеяло на высоте груди и плеч не промокло, и это спасало.