«Я знаю, с девочками что-то случилось. Что бы Ронни ни сказал сегодня вечером Генри, я буду сильной, – уговаривала она себя. – Не сломаюсь и не заплачу. Буду сильной ради него».
Она возобновила свое бесконечное хождение. Неожиданно телефон, который она поставила у своего стула, зазвонил, и Хейзел, чувствуя огромное облегчение, побежала к столу.
– Генри! – сказала она. – Дорогой! Где ты?
В ее голосе звучала радость.
– Нет, Хейзел, это я, Ронни.
– О боже! – Ее голос утратил всякую мелодичность. – Что с Генри? Где он?
– Есть только один способ сообщить это вам, Хейзел. С любой другой женщиной я постарался бы смягчить известие, но вы особенная. Вы сильней любого из знакомых мне мужчин.
Хейзел слышала биение собственного сердца. Пять медленных ударов она молчала, потом тихо сказала:
– У него было предчувствие. Он мертв, верно, Ронни?
– Мне ужасно жаль, моя дорогая.
– Как?
– Удар. Обширный удар. Почти мгновенный. Он ничего не почувствовал.
– Где он?
Хейзел почувствовала холод, страшный обжигающий холод, который проник в самые глубины ее души.
– В больнице. В епископальной больнице Святого Луки.
– Пожалуйста, пошлите за мной Бронзо, Ронни.
– Он уже едет, – заверил Ронни.
Хейзел стояла у высокой больничной кровати и смотрела на очертания человеческого тела под белой простыней. Холод по-прежнему царил в ее душе, проникал до костей.
Ронни стоял рядом. Он взял ее за руку.
– Спасибо, Ронни. Не хочу никого обижать, но я должна сделать это сама.
Она осторожно отняла руку.
– Понимаю, Хейзел. – Ронни отступил на шаг и посмотрел на сестру, стоявшую наготове. – Спасибо, сестра.
Сестра взялась за верхний край простыни и осторожно отвернула его.
В смерти Генри Бэннок восстановил свое имперское величие, которого лишило его горе.
– Он был прекрасным человеком, – сказал Ронни. – Лучшим из всех, кого я знал.
– И остается, – ответила Хейзел.
Она наклонилась и поцеловала Генри. Его губы были ледяными, как ее сердце.
– Au revoir, Генри, – прошептала она. – Счастливого пути, мой дорогой. Ты слишком рано умер. Мы с Кайлой лишились тебя. Ты оставил нам только пыль и тьму.
– Нет, Хейзел, – тихо возразил Ронни. – Генри оставил вам свою империю и свой сияющий пример – маяк, освещающий путь вам и Кайле.
– Удар! – радостно воскликнул Карл Питер Бэннок. – Обширный удар. Одно плохо: здесь говорится, что он не страдал. Его врач по телевизору говорит, удар хватил старика так быстро, что он почти ничего не почувствовал. Я бы радовался гораздо больше, если бы мне сказали, что он умер, крича от боли.
Джонни улыбнулся.
– Я не знал старого говнюка, но ненавижу его так же, как ты. Его следовало бы скормить свиньям, как его отродье.
– К несчастью, папаша отгрохал себе большой мраморный мавзолей на вершине холма, где будет лежать, как Наполеон, выпотрошенный и забальзамированный.
– Здо́рово, белый. Как только тебя выпустят, ты должен пойти помочиться на него.
Карл весело завопил:
– Отличная мысль! Могу пойти дальше и насру ему на голову.
– Ты знал, что так получится, когда посылал ему видео? Знал, что это убьет старого ублюдка? – спросил Джонни Конго.
– Конечно, знал, – торжествовал Карл. – А ты разве не знал, приятель? У меня необычные способности. Мой отец хранил пепел грязных евреев, которых сжег в Берген-Бельзене, и, когда я родился, натер этим пеплом мою голову.
Джонни перестал улыбаться и тревожно посмотрел на него.
– Не говори мне такого, парень. Я от этого хренею.
– Честно, Джонни. Это вуду, парень. Дурной глаз! У меня дурной глаз. – Карл вылупил глаза и уставился на Джонни. – Могу превратить тебя в жабу. Хочешь стать жабой, Джонни? Посмотри мне в глаза.
Карл состроил страшную рожу и закатил глаза.
– Прекрати, чувак, предупреждаю! Хорош шутить такими вещами. – Джонни вскочил с койки и подошел к забранному решеткой окну. Он нарочно повернулся спиной к Карлу и посмотрел на крошечный кусок неба, который в Холлоуэе заменял вид из окна. – Предупреждаю! Не выбешивай меня! Я дурею!
– Ты одурел еще у мамаши, Джонни. Когда она уронила тебя мелкого головой вниз.
Джонни отвернулся от окна и свирепо посмотрел на Карла.
– Мать не трогай, белый!
Карл понял, что сейчас это не ласка. Он знал, как далеко можно зайти, и понимал, что дошел до черты.
– Успокойся, Джонни. – Карл, сдаваясь, протянул руки. – Я твой друг, помнишь? Ты говорил, что я дал тебе охренительную работу. Я не колдун вуду. Я люблю тебя, парень, я просто шучу.
– Не шути про маму. – Джонни забыл главную тему разговора. – Она была святая, слышь, ты.
Он успокоился лишь отчасти.
– Я верю, Джонни. Ты показывал мне ее снимок, помнишь? Я сразу понял – она святая. – Он старался скорее сменить тему. – Только подумай. Мы с тобой избавились от этих трех сучек, моих родственниц, и даже больше. Мы убрали главного. Я убрал родного папашу. Круто?
– Круто! Круче только вареные яйца.
Джонни опять отвернулся от окна. Он снова улыбался.
– Одним ударом мы убрали больше половины их. Осталось всего две: новая жена моего старика и ее ублюдочная дочь. Надо убрать их, и все деньги мои.
