Я ответила сразу — уже не жгли эти мысли, и не язвили мучительно; за годы перестройки я научилась ловко уклоняться от грязных брызг, которыми мерседесы обдавали прохожих. И ответ я нашла давно.
— В России я не могу быть снобом, Дик. Для этого нужно, чтобы был кто-то, кого человек считает выше себя — я имею в виду социальную лестницу. У нас сейчас наверху бандиты. На самом верху. Как я могу чувствовать себя ниже?
— Но сейчас вы в Англии, Анна. Ну так как?
— В Англии я четвертый день. Снобизм требует древней почвы. Как газоны. Может он укорениться в душе за четыре дня? Вам судить. А не мне. Несмотря на «искушенность». Наверное, за нее мне следует поблагодарить. И принять как комплимент.
— Well, well, well,[116] — протянул Дик, наклонив к плечу свою птичью голову. Не успел он обдумать новую фразу, как мы с Ричардом пошли к выходу. На пороге я оглянулась. И Джим, и Дик смотрели вслед — но как по-разному!
На ступенях главного входа лежали косые желтые полосы от ламп главной гостиной. Но дальше от входа ночь была скоплением серых теней — то темных, то светлых. Под ногами хрустел серый гравий. Над почти черной травой газонов и паддоков тянулись кисейные ленты тумана.
— Пойдемте, Анна, — голос Ричарда, почти шепот, показался мне каким-то безжизненным. По рукам побежали мурашки — стало зябко. Из-под куста серых роз выскочила тень кролика. — Давайте дойдем до конюшен и обратно. И я уеду, а вы… Вы пойдете спать. Вы видите сны, Анна?
Я не ответила. Чуть оступившись с дорожки на траву, я раздавила какой-то побег. Мясистый, темный, упругий, как сочный лист тюльпана, он наполнил воздух терпким запахом — знакомым, знакомым…
Тот же запах — терпкий, дурманный, манящий и горький — да, год назад, июньской ночью, на берегу пруда у Новодевичьего. Как забрели мы с Андреем туда — с ним, путешественником, вовсе не склонным тратить время на ночные прогулки с девицами по окультуренной почве, где даже что-то посажено? Да и кто, для чего посадил там эти ростки? Плотные, полные соков лезвия вставали из рыхлой черной земли, как ножи. И с хрустом ломались под ногами. Что это было — обычная клумба или ведьминский круг? Моя собака белела впереди, у воды, как клок тумана. Там, той ночью, все двигалось. Плыл туман, луна летела по небу кометой, темные облака проносились, как птицы. Любовь все оживила, но и сама не удержалась на месте. Не ушла — унеслась, убежала. А, вот когда это случилось. Теперь я знаю — там, у пруда, в июне.
— Посмотрим, как лошади спят, — прошептал голос. — Они-то видят сны, я знаю.
Мы вошли в ворота и оказались в каменном круге конюшен. Один денник был открыт, и на серой стене чернел проем двери. Ричард вел меня за руку, я чуть отставала. — Как Орфей Эвридику, — подумала я. — Только наоборот. Из мира живых — в царство теней.
Но послушно, в немом оцепенении, я подошла за ним к двери. Изнутри пахнуло свежим сеном. Весь пол денника был устлан сухим душистым покровом, а в углу сено громоздилось почти до узкого окна. — Ну вот, — подумала я. — Конечно. Ну и пусть, зато думать потом будет легче. А может, и вовсе не придется.
Ричард был выше меня почти на голову — не то что предатель Сиверков. — Нет, не то, — стучало в ушах. Совсем не то… Поцелуи были странные: тщательные, мятно-стерильные. Я не закрывала глаз и смотрела в сторону, в угол денника. Там, во тьме, мне померещился белый гипсовый бюст Гомера — такой, как на шкафу в кабинете зарубежной литературы МГПИ. Казалось, это тень незрячего старца целует меня в полумраке конюшни. Но я не противилась. Ричард опустил меня на пол, прислонил к душистой шелковисто-колючей копне, придвинулся, обнял… Было очень, очень холодно.
И тут случилось нечто невообразимое. В воздухе ухнуло, и сильнейший взрыв разметал над нашими головами клочья сена. Раздался оглушительный треск и дикие клокочущие завывания. Что-то огромное, черное, растопыренное заметалось под потолком и по стенам конюшни и с грохотом вылетело прочь.
Я выскочила следом. За мной, слегка пошатываясь, вышел оглушенный Ричард.
Павлин, роняя с крыльев сено, обрел наконец равновесие, физическое и душевное, примостившись на коньке крыши. Издав еще несколько пронзительных криков, — на всякий случай — он затих, чтобы отдохнуть до рассвета, если уж его так грубо потревожили на законном месте, в свежем сене денника. Странно, что эту птицу еще не съела лиса, — подумала я. — При таких-то привычках. Но как удачно! — и я с благодарностью взглянула на индийский силуэт, черневший над конюшнями.
Ричард нашел в себе силы рассмеяться, и мы стали отряхиваться.
— Вот я и увидела английское привидение! — сказала я с искренней радостью. — А ведь не верила Мэй!
— Анна, теперь мне остается просить вас проводить меня до машины, — сухо сказал Ричард. Но мне было весело. Все вновь оказалось живым. Я нагнулась, сорвала плотный сочный лист и прижала к губам. Запах не изменился — пахло надеждой. И — свободой!
