Под колесами захрустел гравий аллеи. Она шла вдоль туманной полосы озера. Дикий край оборачивался фата-морганой. Само озеро менялось на глазах. Оно казалось все более призрачным, сказочным — недвижное, зеркально-светлое. Сложив крылья парусами, по воде заскользили пары лебедей — белые, черные. И наконец в перламутрово-туманных берегах перед нами открылась сама жемчужина. Это было невысокое и даже вовсе не большое здание — немыслимо, неприступно роскошное. Его сдержанная пышность была не просто апофеозом богатства, но его метафорой, его обобщенным символом. Перед входом величественно расхаживали суровые великаны — устрашающего вида рыжебородые волынщики в кильтах. Они извлекали из своих инструментов заунывные варварские звуки. К роллс-ройсам у входа подкатывали все новые. Казалось, машин других марок просто не существует.
Мои спутники прошествовали в здание не проронив ни слова. Молчание царило и в вестибюле, и в коридорах, и в туалетах, и в залах. Казалось, в этом храме богатства любая живая душа умолкает, смиряясь и вознося безмолвием своим хвалу божеству.
Так мы и выпили по чашке кофе — без единого слова. Откуда появились тонкие белые чашки, почему в них оказался именно кофе, как проведали духи этого места, что, собственно, нам нужно — всего этого я так и не заметила, не поняла, не узнала.
Молча мы поднялись с мягких диванов. В окна этого рая богатых лился от озера рассеянный жемчужный свет. Тихо, так что даже шелковая юбка Мэй не прошелестела, друг за другом мы вышли к машине. Все так же плыли лебеди под надутыми парусами своих крыльев, и все так же мерили аллею гигантскими шагами великаны в юбках. Мычали волынки, и роллс-ройсы хрустели гравием.
Мерди повернул ключ зажигания, и треск стартера прозвучал в таинственной тишине, как пулеметная очередь. Я подскочила на сиденье. Ричард похлопал меня по плечу, как успокаивают взволновавшуюся лошадь. Не сразу развеялись чары отеля Камерон — всю дорогу вдоль длинного зеленого озера Лох-Ломонд мы проехали молча. Только когда дорога вновь стала дикой, когда вокруг опять поднялись черные гнейсовые скалы, когда зашумели, ниспадая к зеленым их подножьям, белые пенистые нити водопадов, Мерди сказал:
— Едем к Форту Вильям. Впереди Грампианские горы. Перевалим через Крианларих, Анна.
Мимо проносились дорожные указатели — простые белые таблички с обычными черными буквами. Я читала названия: Аонах Мор… Крианларих… Мост Орки… Горы становились все выше.
— Смотри (Мерди обращался уже только ко мне) — вон и два брата. Который пониже — это Бен Мор. Тысяча сто семьдесят четыре. А вон тот, с седой головой, — Бен Нэвис. Тысяча триста сорок семь, самая высокая точка Британии. Ну что, Мэй, как всегда?
— Да, Мерди, милый. Как всегда.
Проехали указатель с надписью «Гленко», вырулили к озеру. По склонам на берегах бушевал цветущий bonny broom[137]: просияло солнце, и на холмы, казалось, набросили львиную шкуру.
— Вот, Анна. Red lion [138] — символ Шотландии. Видишь теперь? Понимаешь? Ну, и чертополох, конечно. Thistle — ну, об этом все знают.
Отдыхали в крошечной таверне на берегу. Мерди предстоял еще долгий путь — он непременно хотел проделать его сам, не уступая руль Ричарду. Чтобы все было как прежде, при Дункане. Сквозь широкие окна видно было зеркало озера, и комнату наполнял ослепительный свет северного неба. Мэй пила белое вино. Мне пришлось сделать тот же выбор — упаси Бог пить что-нибудь еще на людях, даже в незнакомой деревне — сразу поймут, что вы не леди! Мэй этого не говорила, но так, сама страдая без водки, поступала неизменно. Что ж, хочешь жить в Риме — живи по римским обычаям, — вспомнила я. Мерди и Ричард получили от Мэй по стакану имбирного пива. И вот, глядя не отрываясь на белые воды озера, Мэй снова запела:
И снова голос ее звучал так нежно, так мелодично, так чисто и отвлеченно-спокойно, как тихо плескали о каменный берег озерные волны, белые и сияющие.
— Баллада так и называется — «Massacre of Glencoe», — пояснил Мерди, задумчиво смотря на озеро. — Резня в Гленко — это когда клан Кемпбеллов, Анна, предательски проник в Гленко — оплот МакДональдов — и под покровом ночи перерезал спящих. Это было началом конца всех горцев, всей Шотландии.
— И с тех пор ни один МакДональд не подаст руки ни одному Кемпбеллу, — добавила Мэй свирепо.
— Как, и сейчас?
— Ну да. А что, собственно? И никогда не подаст, если это настоящий МакДональд! Ведь Кемпбеллы предали закон гостеприимства. Убили всех хозяев, от мала до велика. Хозяев, пригласивших их на ночлег. После дружеского пира!
— А когда это было? Эта резня?
— В 1682. С 15 на 16 февраля. В ночь.
— Боже! — сказала я.
— Вам нравятся шотландские песни, Анна? — глухо проговорил Ричард. Он тоже смотрел вдаль — на горы.
