– Он никогда не знал, не так ли? – задавая вопрос, я был уверен в ответе. – Он не знал ничего о Братстве. О Бэк, об Эпштейне. Единственное, чем он дорожил в жизни, была его дочь, и он дал ей все, что мог. Я видел, как он жил. У него был большой дом, в котором он не мог поддерживать порядок, он жил на кухне. А вы-то, мистер Мерсье, знаете вообще, где у вас кухня?
Он улыбнулся. Не милой улыбкой. В ней не было жалости и доброты. Я сомневаюсь, что кто-то из избирателей видел подобную улыбку на лице Джека Мерсье.
–
– Вы заблуждаетесь, мистер Мерсье, – я не смог подавить свою неприязнь.
– Я оставался в стороне от ее жизни, потому что это было то, о чем мы все договорились, но я всегда заботился о ней. Когда она обратилась в фонд по кредитованию образования, я увидел в этом шанс помочь ей. Я бы дал ей денег, даже если бы она пожелала поехать заниматься серфингом в Техническом университете на Малибу. Ей хотелось изучать религиозные движения в стране за последние пятьдесят лет, и особенно одно из них. Я поощрял ее занятия, чтобы быть с ней рядом, пока она изучает книги в моей коллекции. Это была моя вина, моя ошибка. Потому что мы не знали о связующем звене... до этого момента, – сказал он, и тяжесть собственной вины обрушилась на его плечи, как топор палача.
– Какое связующее звено?
Сзади кашлянул Уоррен Обер.
– Я советую тебе, Джек, больше ничего не говорить в присутствии мистера Паркера.
Он проговорил это своим лучшим, ценой в тысячу долларов за час голосом. Для Обера лично смерть Грэйс не имела никакого значения. Все, что его волновало, – получить гарантию того, что вина Джека Мерсье останется его личной тайной и не станет достоянием общественности.
Пистолет оказался в моей руке раньше, чем я это осознал. Сквозь кровавую пелену гнева, застилавшую разум, я видел, как Обер отступает назад, и затем дуло пистолета упирается в мягкую плоть под его подбородком.
– Если ты скажешь еще хоть слово, – прошептал я, – я не отвечаю за свои действия.
Несмотря на страх глазах, Обер все же выдавил:
– Вы бандит, мистер Паркер.
– Вы тоже, мистер Обер, – ответил я. – Единственная разница между нами состоит в том, что вам лучше платят, чем мне.
– Прекратите!
Это был голос императора, голос которому следовало подчиниться. Я убрал пистолет от шеи Обера и спрятал его.
– Безопасность гарантирована, – объяснил я ему. – Не будьте слишком трусливы.
Обер поправил узел своего галстука и принялся подсчитывать, сколько понадобится человеко-часов, чтобы уничтожить меня в суде.
Мерсье налил себе рюмку коньяку и еще одну для Обера. Он качнул бутылку в мою сторону, но я отказался. Передав стакан Оберу, сенатор сделал большой глоток, устроился в кресле и начал говорить так, будто ничего не произошло.
– Кертис рассказал вам о наших семейных связях с Арустукскими баптистами?
Я кивнул. За моей спиной облако набежало на луну, и свет, который заливал комнату, внезапно померк и утонул в наступившей темноте.
– Они пропали тридцать пять лет назад, и только сейчас их нашли, – мягко сказал он. – Я уверен, что человек, виновный в их смерти, все еще жив.
– Первый намек на то, что Фолкнер жив, появился в марте, и сообщение об этом пришло из неожиданного источника. Апокалипсис Фолкнера был выставлен на аукцион, и я приобрел его вместе с другими двенадцатью образцами работы преподобного, – с этими словами Мерсье вытащил из ящика стола книгу и передал ее мне.
У Фолкнера был талант средневекового миниатюриста, он декорировал заглавные буквы в начале каждой главы фигурами фантастических животных. Чернила из желчи и железа представляли собой ту же смесь танинов и сульфата железа, которая использовалась в Средние века. Каждая глава содержала иллюстрации, срисованные с орнаментальных работ, похожих на Апокалипсис Монастырей; сцены Суда, наказания и адские муки были выписаны в таких деталях, что это граничило уже с откровенным садизмом.
– Иллюстрации и каллиграфия совершенно такие же, как и во всех прочих экземплярах, – объяснял Мерсье. – Другие Апокалипсисы Фолкнера навеяны более поздними мастерами, такими как Мейднер и Гросс; шрифт также относительно более современный, но в определенном смысле не менее прекрасный.
Но тринадцатый Апокалипсис, приобретенный Мерсье, не похож был на остальные. В нем использовался клей для предварительного склеивания страниц перед переплетением, потому что вес листов был меньше, чем раньше, и переплетчик, по-видимому, испытывал некоторые затруднения при сшивании листов. Мерсье, настоящий библиофил, заметил следы склеивания сразу же после приобретения и отправил книгу на проверку специалисту. Каллиграфия и нажим кисточки оказались аутентичными – вне всякого сомнения, это была работа Фолкнера, но клей подобного состава изобрели менее десяти лет назад, так что он не использовался при переплетении оригинала книги, а также при любых последующих реставрационных работах.
