Писатели и поэты… Это… так и хочется сказать, враждующие кланы. Но это не так, враждуют или писатели между собой, или поэты друг с другом. Но когда писатель встречается с поэтом, нет милее общения и нет романтичнее дружбы. Ведь им не надо ничего делить, никто и не думает посягать на чужое поле, зато, напротив каждому приятно сообщить о своих достижениях коллеге, который вроде бы и коллега, но, слава богу, не соперник. Но нет ничего печальнее, когда общаются поэт с поэтом или прозаик с прозаиком, тут всегда всё начинается во славу друг друга, а заканчивается полным взаимным неприятием и разрывом всяческих отношений. Что же тогда сказать о том несчастном, кого угораздило сочетать в своём творчестве и легкий слог поэта, и склонность к тяжеловесным рассуждениям, обычно столь выгодно отличающий прозаика? Такое необычное дарование сразу лишается почтения у всей литературной братвы. Ведь его склонность к рассуждениям угрожает хлебу и литературных критиков! А это уже вам не шуточки. Критика у нас хоть традиционно и хромает, но корыто своё бдит и по кому надо «вставить» всегда сумеет.
Атымтай улыбнулся на этой неделе в казахской литературной газете появилось три статьи против него. В одной статье он осуждался как поэт-диссидент, омархаямствующий и верленободлерствующий, в другой статье говорилось, что он морочит голову молодёжи, собрав их в какой-то вечнопьянствующий каганат, а в третьей поносилась его историческая повесть о наследнике Чингисхана, как попытка имперской метафизики, нереальной в эпоху горбачевской Перестройки и свободы слова. Тем не менее, солнце не померкло для Атымтая и сегодня, впрочем, как и всегда, он сидел в «Каламгере» в обществе писателя, поэта и литературного критика, которые всячески показывали, что в этой дурной полемике они на его стороне. Особенно старался писатель – высокий, сухощавый, с смуглыми лошадиными скулами, с живыми, быстрыми глазами.
– Слушай, – посмеивался он, жизнерадостно похлопывая Атымтая по плечу, – тебе надо радоваться. Ты так долго не появлялся в печати, а тут тебя прямо троекратно отметили!
– Не говори, – усмехнулся Атымтай, – даже на воре так шапка не горит!
– Один – ноль в пользу в шапке угорающего! – хладнокровно констатировал критик – небольшого роста, тоже сухощавый, но в черной шляпе и черной рубашке, из-под которого торчал его смуглый ястребиный нос. Голос критика звучал неожиданно густо и трубно, что не соответствовало минимализму всей его внешней фактуры.
– Ну что, давайте чокнемся за нашего Кагана! Критика всё же лучше молчания! Как сказал наш друг Иса, «от замалчивания и до заклания недалеко!» – улыбнулся поэт, встав и чокнувшись коньяком со своими друзьями постарше.
– Иса – этот тот, который на костялях, мустанг-самоучка? – усмехнулся критик.
– Да, Асеке, не зря вы спрашиваете, это вы, говорят, его раскопали?
– Я не причем, это вот он, Багдад, – указал он на писателя, но того, видать, такое реноме не особо устраивало.
– Аскар, признайся, ты имеешь к этому бузотеру не меньшее отношение, чем я. Кто первым написал хвалебный отзыв на его стихи?
– Это я сделал, чтобы досадить этому бездельнику Хасанали. Тот снимал тогда фильм о Чокане, но в стихах нашего Исы было больше правды, чем в этом фильме.
«Вот так всегда, – грустно подумал Атымтай. – Ждёшь что, наконец, что-то внятно скажут о тебе, но, увы, тут же переходят на другого!».
С Исой, молодым литератором, недавно приехавшим из Кызылорды, он успел не только познакомиться, но и подружиться. Конечно, у него сейчас не было настроения воздавать осанну своему молодому другу, но и остаться в стороне он не мог.
– Говорят, его выгоняют из Дома творчества за драку с Узуновым?
– Как, он еще и дерется? – искренне изумился Аскар. – Я знал, что он хорошо играет в шахматы, но чтоб драться, да еще с Узуновым. Это же двухметровая громадина. Да и не по шахматному как-то, поэту и лезть в драку.
– Этот Узунов, он кого угодно доведёт, такой мелочный, сварливый, противный. Всего и делов-то было, что в номере Исы собралась толпа друзей, ну, что-то там отмечали. А этот полез в чужой номер делать замечание. А Иса был на взводе. Вот и нашла коса на камень. Ведь не все же такие терпеливые как Мерей! – указал Атымтай на улыбчивого поэта. – Ты вон расскажи им, как натерпелся от этого старикашки. Три года держал твою книгу в издательстве!
Мерей как будто подавился улыбкой. Он так скривился, что все покатились со смеху.
– Кто не знает Узунова?.. – грустно протянул Багдад. – Говорят, он скоро наш Союз писателей будет возглавлять.
– А как скромно начинал. Написал повесть под названием «Пуговка» – о том как профессор расстегнул пуговку на халате студентки, – меланхолично промолвил Аскар.
– Ну, когда-то это была заява-а-а! – опять протянул Багдад.
– Зато Госпремию получил за воспоминания о Мухтаре Ауэзове, – показал свою осведомлённость Мерей.
– У нас всегда громкие заявы заканчиваются скромным бздишком, – не преминул заметить Аскар.
– А я всё про Ису думаю, – сосредоточенно сказал Атымтай. – Надо что-то делать. Говорят, его собираются исключать из Союза писателей.
