— Конечно, ферма — со старой не сравнить. Тепло, светло, механизация. Только коровы у меня все пугаются. Даже надои упали.
— Никак привыкнуть не могут? — улыбнулся редактор.
— Так и я к этим поилкам не привыкну никак, — вмешалась вторая доярка. — Как она нажмет на это… в поилке, соседки ее в стороны шарахаются. Всех водой обдаст. И корм все время сырой.
— Давление воды никак не отрегулируют, — объяснил Смолин. — Это мелочи, наладится. Вы нас правильно поймите. Мы не жалуемся. Мы работаем. Нелегко работаем, продукцию нашу сельскохозяйственную выдаем. А значит, требуем, просто обязаны требовать возможности работать хорошо. Так что разговор этот у нас деловой, нужный, хорошо, что многие нас сейчас слышат. А о том, как мы поработали в уборочную, вот они расскажут…
— У механизированного звена Степана Ивановича Погодаева самые высокие в районе показатели по вспашке зяби, — подхватил редактор. — Мы попросили его рассказать о своей работе, о работе своих товарищей.
Степан подтянул к себе отложенный было текст и, не отрываясь от бумажки, монотонно забубнил:
— Несмотря на трудные погодные условия нынешней осени, наше механизированное звено значительно перевыполнило план вспашки зяби…
Многочисленные экраны мониторов в аппаратной крупным планом показывали его напряженное, искаженное сильным боковым светом лицо. Мало он был похож сейчас на обычно спокойного, усмешливого Степана Ивановича, каким хорошо знали его односельчане.
Дверь квартиры была полуоткрыта на лестничную площадку, в квартире гремела музыка, а на ступеньках лестницы сидела и плакала девушка.
Устало поднимавшийся по лестнице Смолин остановился рядом в растерянности — не то спросить, не то сказать что-нибудь в утешение.
Девушка подняла голову:
— Чего стали? Дайте платок. — Смолин дал ей платок. Девушка вытерла глаза и поднялась. — Устала я от всего от этого, — сказала она и отдала платок Смолину. — Надо уходить, правда?
— Краску размазала, — сказал Павел Егорович и вытер ей щеку платком.
— Спасибо, — буркнула девушка.
Смолин подошел к полуоткрытой двери.
— Вы сюда? — удивилась девушка и тоже подошла к двери.
— Опоздал? — спросил Смолин.
— Я не знаю. Они там каждый по себе. Одинокие люди. Вечер одиноких людей. Грустно?
— Если одиноких, то грустно.
— Вы заходите. Я только пальто заберу.
— Подожди, — придержал ее за руку Смолин и нажал кнопку звонка. Звонок был почти не слышен за грохотом музыки, но сын все-таки появился на пороге.
— Ты? — сказал он. — Проходи…
— Ты потерял гостя? — спросил Смолин.
— Вечные фокусы, — раздраженно бросил сын. — Требуется постоянное внимание. Если ты ее выслушаешь, она успокоится.
— У тебя поесть что-нибудь найдется? — спросил Смолин. — Пообедать не успел…
— Посмотри на кухне, — сказал сын. — Я сейчас.
— Хотите есть? — повернулся Смолин к девушке.
— Хочу… — неожиданно согласилась она.
На кухне было темно, и Смолин зажег свет. У окна стояла парочка.
— Не теряете времени. Амуры под Шнитке. Ужас как оригинально, — сказала девушка и спросила у Смолина: — Чай подогреть?
— Валяйте, — усмехнулся тот.
Парочка ретировалась в полутемный коридор, девушка с грохотом поставила на конфорку чайник.
— Курите, курите, — разрешила она разминавшему сигарету Смолину. Тот наконец сел и внимательно оглядел собеседницу. Она хотела что-то сказать, но на кухне появился сын.
— Поедешь? — спросил он у отца.
— Переночую… У тебя…
— Ночуй, — согласился тот.
— Не смотрел? — поинтересовался Смолин.
— С ними посмотришь. Совсем из головы вон. Ну и как?
— Надо бы хуже, да некуда. Сам не помню, что наговорил.
— Отец, — объяснил сын девушке. — Передача про него по телеку была…
— А вы совсем не похожи, — решила девушка, внимательно оглядев того и другого. — Глаза разные…
— Ты уходить собралась, — сказал сын. — Не задерживаем.
— Задерживаем, — не пустил девушку Павел Егорович. — Мы с ней чай будем пить.
Сын сел рядом, тихо спросил:
— У Нины не был?
— Собирался.
— Если пойдешь, я тебе передам кое-что. Отпускные сегодня получил…
— Давай, давай, давай. Я там тоже кое-что привез, в машине оставил. А ты пока гостей разгоняй. Чаю попью, схожу, да спать. Устал, укатали сивку…
Девушка налила ему чай в большую кружку.
Снова Смолин с большой сумкой в руках стоял на лестничной площадке. Тихо постучал. Дверь открыла молодая женщина — бывшая жена сына.
— Проходите, — тихо сказала она Смолину.
— Ты извини, Нина, что поздно. Днем совещание, вечером передача, а завтра чуть свет…
— Я смотрела, — сказала Нина, зябко кутаясь в кофту. — Хорошо вы выступали.
— Это тебе… Вернее — Оленьке. Как она?
— Спит. Переболела недавно. Сейчас ничего.
— Ты хоть одним глазком покажи. Соскучился я без вас. Одна внучка и ту два раза в год вижу.
Нина замялась, поставила сумку, сказала:
— Только тихо. А то проснется, раскапризничается…
