— Геннадий Андреич, ну зачем же так? — Катя слегка надулась. — Нам с вами приятно. Как вы сегодня?
— Намного лучше, чувствую себя отлично, врачи здесь — просто класс, особенно Дроздецкий, скоро меня на ноги поставят.
— Вас здесь, наверно, жутко кормят. Мы вот вам гостинцев принесли, вот бульон домашний, здесь рыба, здесь кефир, куда это положить?
Было видно, что старикан совсем расчувствовался от такой заботы и внимания, казалось, он вот-вот заплачет:
— Да не надо было так беспокоиться, я бы сам уж как-нибудь. Здесь персонал очень хороший, мне все помогают.
— Вы не стесняйтесь, — Катя начала говорить покровительственным тоном, который не терпел возражений, — звоните, если что-нибудь понадобится, я вам номер телефона оставлю — свой и Жени, вот здесь, на тумбочке.
— Ну ладно, — Женя решил снять со старика тяжесть высказывания бесконечной благодарности, — вы нам наконец расскажите, что вас так расстроило и спровоцировало приступ!
— Не хочу говорить об этом, потом расскажу.
— Ну уж нет, мы должны знать. Выкладывайте.
— Даже не знаю, с чего начать… Катя, когда ты мне сказала, что тебя с премьеры сняли, я очень расстроился. А потом думаю, чего сидеть сопли жевать, ну и позвонил Михалычу.
— Неужели Михалыч? — нахмурился Женя.
— Он самый. Хам трамвайный! Я ему и говорю, что же это ты слово не держишь, девочку мою обижаешь! А он сначала тихий такой был, а потом вдруг как разорется, что все его уже достали! Обвинил меня во всех смертных грехах. Намекал, Катюша, на нашу с тобой связь! Совсем люди совесть потеряли и всех по себе судят. Так вот повесил я трубку, прилег отдохнуть, а встать уже не смог — прихватило меня. Так ты меня, Катя, и нашла. Спасибо тебе, что старика не бросила.
— Да что вы, Геннадий Андреич, заладили, старикда старик! — Катя порывисто обняла Папагена. — Какой вы старик, да мы еще танцевать с вами будем. Нечего себя в запас списывать. А Михалыч…
— Только не смейте с ним связываться, я вас умоляю! Его Бог накажет.
— Милый Геннадий Андреич, все будет хорошо, вы только не волнуйтесь и поправляйтесь скорей, — сказала Катя и поцеловала учителя в лоб.
На выходе из больницы их ждал сюрприз — навстречу, загорелая и сияющая, шла Лена Павлова. Она была в платье, подчеркивающем ее беременность, и с удовольствием ловила каждый взгляд, брошенный на свой явно наметившийся живот. Она мило улыбалась:
— Какая неожиданная встреча! Какими судьбами?
— Привет, Лена! — Катя совершенно искренне обрадовалась. — Мы были у Папагена. А ты уже вернулась? Замечательно выглядишь, такая загорелая, посвежевшая!
— Да уж, там мне нервы никто не мотал! А что произошло с нашим pobre[25] стариканом?
— У него — инфаркт и микроинсульт, но сейчас он идет на поправку, ему намного лучше!
Лена задумчиво обвела взглядом холл больницы, а после в упор посмотрела на Женю, будто следующие ее слова предназначались ему:
— Dios mio![26] Уехала вроде ненадолго, а тут столько уже всего произошло.
Не успели они прийти домой после похода по магазинам и положить продукты в холодильник, как зазвонил телефон. Катя взяла трубку, и по ее лицу Женя сразу понял, что новости не принесут радости и веселья. Катя медленно положила трубку:
— Это из больницы. Папагену стало хуже. Они нам уже не первый раз звонят.
Около реанимации их уже ждали — там сидела Катина мама. У Ирины Александровны был подавленный вид, она даже как будто состарилась на несколько лет, несмотря на как всегда аккуратные волосы и макияж. Она поднялась навстречу дочери, нервно теребя в руках сумку. Катя же сразу стала вызывающе спокойна.
— Здравствуй, мама, давно не виделись. Какими судьбами? Кстати, познакомьтесь — это Женя, Женя — это моя мама Ирина Александровна.
— Здравствуйте, я вас как-то не разглядела тогда на лестнице — быстро бегаете. И совсем другим по голосу представляла, более взрослым, — произнося это, Ирина Александровна жестко глядела в упор на Женю, но потом как будто потеряла всякий интерес к нему. — Катя, давай зайдем в часовню, свечку поставим. У меня к тебе серьезный разговор.
Женя украдкой рассматривал Катину мать, ведь он впервые ее видел. Гром-баба, довольно высокая, ростом почти что с дочь. Выглядит неплохо, только вот челюсть тяжеловата, придает суровый вид. Ей бы децел похудеть и постричься, казалась бы помоложе, а то прическа дурацкая. Женя вспомнил, что Ирине всего тридцать пять, и внутренне содрогнулся, в его личной коллекции мелькали экземпляры и постарше. Перед глазами сама собой начала раскручиваться картина возможного секса с директором универмага.
Катя взглянула на Женю, словно ища его поддержки и защиты, он отвлекся от своих скабрезных мыслей, но решил, что не будет вмешиваться в семейные отношения:
— Катюха, ты давай, иди, иди. Я тебя здесь подожду.
— Хорошо. Мама, пожалуйста, если хочешь мне что-то сказать, не тяни резину.
— В часовне и поговорим.
Женя посмотрел им вслед, Катя один раз оглянулась и, как обреченная, последовала за матерью.
