Действие романа начинается в современном сером городе. События разворачиваются вокруг девушки-лесбиянки, полюбившей главу молодежной секты — парня по имени Юлий.Ради него девушка начинает посещать его странный дом, вливается в компанию городских сумасшедших, проводящих там вечерами магические обряды.Перед героиней стает выбор: ничего не изменять в своей жизни, оставшись со своей бывшей подружкой, продолжать добиваться Юлия, или же уйти к его девушке, Сатире, которая так же отвечает ей взаимностью.В ходе того как девушка пытается сделать выбор, она узнает о том, что Юлий — действительно обладает некоторыми магическими способностями, двое его ближайших друзей считаются умершими, хотя приходят в дом Юлия каждый день, а многие из членов секты — лишь марионетки в руках Серого Кардинала.На одном из магических ритуалов, где сектанты вызывают мёртвую Мэри, девушка просит у мертвячки исполнения ее единственного желания, которое звучит так: «Я хочу Юлия».
Иногда мне кажется — я знаю тайну мироздания. Почему люди, пряча от холода лица в капюшоны, опаздывают на автобус. И какова их роль в общем существовании. Да, я, определённо, знаю.
Знаю, что всё в этом мире скоротечно, и что будет после всего, что холодное небо никогда не изменит своего цвета, как того хотел Чжан Цзяо. А может, он хотел совсем не этого?..
Мир — лишь слово. Его, как кусочек масла, можно размазать по печенью. Мир давно уже перестал быть загадкой, он превратился в помойную яму, сток. Кто-то явно подшутил над нами, раскидав столько смертных и столько неидеальных душ по теннисному мячику.
Да, мир — всего лишь мяч для игры в теннис, летящий от одного противника к другому. Когда-нибудь нас отобьют ракеткой. И не будет никакого конца света, мы просто полетим в другую сторону.
Хотя, если честно, я думаю, мы уже летим. В обратную. Деградируем, какое ещё доказательство вам нужно?
Я так многословна, потому что иду домой по весеннему рыхлому снегу. Выходя из автобуса, обгоняю медлительных прохожих и просто знаю, что мир не изменится, если я не стану спешить. Но этот холод я не люблю. Это небо. Ещё немного и, кажется, меня просто затопчут, я здесь не своя. С трудом понимаю, что меня не держит даже пустота автобусных остановок по утрам в час-пик.
Чересчур подкрашенные глаза идущей навстречу девушки, двери подъездов, стандартные рингтоны сотовых телефонов. И снег, стекающий с моих собственных ресниц. Прихвативший с собой немного чёрных комочков и превратившийся в воду, он не красит, совсем не красит моего лица, когда я подхожу к неродной пятиэтажке с окнами-клонами.
Почему я каждый раз обречена говорить соседу «All right!» на вопрос о том, как у меня идут дела? Он сам уже достал меня с этим единственным известным ему со школы выражением. Хронический алкоголизм, ничего не меняется. День за днем одни и те же налитые кровью старые глаза. Сумятица. Холодный ветер, бьющий в затылок.
Иногда мне кажется, я знаю смысл нашего здесь пребывания. И от этого ещё больше хочется вздернуться в ванной. Каждый предпочитает умирать по-своему. Кто-то влюбляется. И всю жизнь грызет ссохшиеся от старости и тощие от недоедания пальцы, которые подставляет Любовь в ответ. А кто-то отказывается, умирая от истощения. Каждый умирает по-своему: от токсичных библиотек или высоких детских площадок. У каждого свое предпочтение на этот счет.
Да, именно. Это мы представляем смерти счёт, наоборот быть не может.
«Вот, смотри, я сделал уже столько и столько, теперь настал мой черёд умирать».
А я всё никак не соберу достаточно пунктов в этом портфолио-счёте для новой подруги-смерти. Так и приходится бороться за собственную посещаемость на занятиях. И читать Фрейда по ночам, не слушая грязные вопли соседей.
Вид балкончиков дома напротив не менялся уже вторую тысячу лет. И, судя по всему, никто и не собирался наводить там порядок. Небрежно развешанные на бельевой верёвке трусы-носки уже должны были бы окаменеть от времени их сушки.
Осень обостряла извечное желание сделать хоть что-то, чтобы оторваться от рутинной привычной жизни. Осень вообще всегда и всё обостряет. Лето уже не нужно, оно ушло. Оставило напоследок немного тёплых улыбчивых дней. Но ушло.
— Предлагаю прогуляться куда-нибудь, — она всегда задавала вопрос по одной и той же схеме — так, чтобы потом самой же на него и ответить.
— Куда? — Я уже достаточно устала от её общества, чтобы дойти до состояния, когда не хочется бороться с накатывающим безразличием.
— Можем сходить к кому-нибудь, или посмотреть какой-нибудь…
— Не будь лицемеркой, — с раздражением тоже было бороться бесполезно, — Просто скажи, куда ты хочешь пойти?
— Помнишь, где раньше было здание старого детского садика? Ну, мы ещё когда-то приходили туда после занятий, сто лет назад, помнишь?
Сто лет назад… Прошел всего год. И за этот год кому-то из нас прибавилось взрослости, кому-то притворства. А кто-то сейчас явно переигрывал.
Но, в целом, идея была неплохой.
Брошенные развалины детского сада находились за пару автобусных остановок от моего дома, недалеко от городского парка. Новое здание построили ближе к центру — так, считалось, удобнее родителям, отвозящим своих малышей в садик по пути на работу.
— Ладно, — кивнула я, — Идем в заброшенный детский сад.
Возвращаясь туда, где давно не был, всегда замечаешь, насколько время всё изменило. Изменило, прежде всего, тебя. Чего-то ты никогда не замечал прежде. И, наоборот — на что-то, теперь кажущееся нестоящим, ты раньше обращал слишком много внимания.
Сразу стало понятно, что мы здесь не одни. Но дверь была, как и всегда, не заперта, а значит, никто не запрещал нам войти.
