Не слишком светлый — в порыве ностальгии он был отделан в точности под капитанскую каюту — и очень хорошо обставлен. Вишневого дерева стол с огромной картой, чернильница из малахита, по стенам — еще больше карт в золоченом багете. На них — и вовсе каждая деталь подписана, измерена, имеет широту и долготу. Славно бы родителям такую составлять для барышень и выдавать неосторожным кавалерам: «Бегите, юноша: у мыса Любопытства по весне шторма, а возле берега Вежливых Приветствий — скопление рифов».
Следуя за матушкой по винтовым ступеням внутри квадратной узкой башенки, Рауль громко спросил вперед:
— Вы, кажется, скучаете по службе?
— Возможно, я скучаю более по дням, когда на дождь не ныли кости, — откуда-то с верхушки рассмеялся капитан.
Принимая во внимание живость его подъема — старость эта была напускной, и он немилосердно ей кокетничал. Вдова, надо признать, тоже ступала бодрее обычного.
— Карты из вашей коллекции невероятно хороши! — продолжил Рауль. — Я отмечал это еще у матушки.
Капитан уже был на площадке и протягивал руку Эмме, помогая даме в юбках выбраться из люка. Проворство ее в этих обстоятельствах было достойно восхищения, которое он преохотно ей дарил.
— Вы льстите мне, господин лейтенант, — скромничал он, глядя на мать, но обращая речи к сыну, появившемуся следом. — Рука еще тверда, но в юности была куда точнее.
Свою ладонь Эмма забрала у него не сразу — видимо, рука его и впрямь была надежна. Рауль замер на последней ступени.
— Все эти карты рисованы вами? — изумился он. Само собою, всякий капитан силен проводить замеры и строить пути, но эти чертежи казались настоящим искусством, достойным перенесения не только на гобелены, но и на страницы ценнейших печатных альбомов посредством гравюр.
«Там они и есть!» — вдруг припомнил Рауль.
— Так это ваши труды иллюстрируют половину учебных пособий Морского корпуса? Они подписаны «Геодезист Лужен», я вас не угадал за этим!
— Я выпускник по картографии, — кивнул капитан. — По мореходной линии учился уже после.
Поднятое травмою плечо немного дернулось в довольстве — такое узнавание польстило, ибо сам Лужен был слишком хорошо воспитан для бахвальства перед дамою. В улыбке Эммы прочиталось нынче одобрение и его навыкам, и кротости манер.
— Но первую страсть к чертежам не забыл. Нынче в моря не хожу, так только ей и развлекаюсь, — продолжил капитан. — Жаль сознавать, что никому теперь нет в ней нужды.
Эмма хотела что-то сказать, но решила промолчать и отошла к перилам башенки.
Квадратная площадка с крышей-пирамидой вмещала гостей не без трудности, зато обзор на низкорослый город подарила сказочный. Рауль обернулся и замер, пронзенный на минуту чувством, как будто никуда не уезжал.
Мало и много менялся родимый Арсис. Отстроенный по генеральному плану, он имел отрадную геометричность улиц — от длинной морской пристани с щетиной мачт они ровными линиями бежали вглубь и выше, на холмы. Дивина, вся в лодочках и пирсах, впадала в залив с юга и резала город на две неравные части. Правый берег был застроен гуще, и набережная по нем тянулась вся богатая. С роскошеством ее никто поспорить бы не взялся: вывески здесь были самые яркие, а тротуарные доски уложены почти новые — в непогоду сапожки гуляющих барышень останутся чистыми. Только под ноги и по сторонам все одно лучше смотреть — уж больно много лошадей, что тянут повозки от порта и брызгают нащадно на подол.
Прочие улочки были скромнее, но в краснопогодье за будней людской суетой они тоже смотрелись нарядны. Великанами выскакивали храмы с колокольнями — никак не меньше пары дюжин, а воеводой им — древний мужской монастырь. Правильным квадратом упал по центру парк с беседкой, усадьбы подороже спрятались за ним, подальше и от реки и порта. За жилым краем на востоке слиплись низкие глухие стены хранилищ и мануфактур — парусной, канатной, заклепочной и прочих, пыхтящих трубами для нужд арсийский верфи.
На левой стороне Дивины, в Крепостном квартале, не было базаров и садов, поэтому и жизнь бурлила меньше. Зато боком к морю здесь укоренился неприступный острог, за ним вверх по течению реки рассыпались купеческие избы и усадебки дворян — те, что поскромнее, как луженов дом.
Город казался широк, но еще шире была тундра, поджавшая его со всех сторон. Две серые, колеистые дороги по ее бледно-зеленой спине уводили глаза в никуда.
«Скоро обрядится в клевер», — подумал очарованный Рауль, и привкус северных недолговечных трав поднялся в его памяти.
— Сам я вырос под столицей, потом обошел полсвета, — сказал капитан, прерывая их благоговейное молчание. — Мог осесть и у теплого моря, где урожай два раза в год и виноград как в Эдеме. А дух запросился сюда.
Еще захваченный полетом памяти, Рауль сумел поймать этот миг и спросить невзначай:
— А с господином Алваро где познакомились?
— Мы восемь лет ходили на одном колеснике, в самый разгар тассирской войны. Делили каюту. Я сам был тогда лейтенантом, а он и вовсе вышел в море первый раз. Ему тогда не слишком оно нравилось, — припомнил с усмешкой Лужен.