Сразу по приходу флота в Артур, крейсера «Варяг», «Богатырь» и броненосец «Князь Потемкин-Таврический» встали под угольную погрузку. С ними вместе готовился к выходу в море и «Орел». На кораблях спешно ремонтировали боевые повреждения, а на вернувшихся от Шантунга, еще и принимали припасы и снаряды. Оба броненосца требовали докового ремонта во Владивостоке, поскольку к установке доставленных «Камчаткой» новых ворот для имевшегося порт-артурского дока даже не приступали.
Объяснялось это одним простым фактом — Макаров прекрасно понимал, что работы эти потребуют от четырех месяцев до полугода. Ведь нужно было еще набить свай и осушить участок перед воротами. Поэтому после планировавшегося в течение пары ближайших месяцев генерального сражения, флот рисковал вовсе остаться без дока в Артуре. Даже для крейсеров. И командующий решил с этим повременить. Зато вовсю кипела работа по достройке нового, большого дока напротив, однако, несмотря на все прилагаемые усилия, он мог быть закончен только ко второй половине марта…
Если у «Князя Потемкина» требовалось «лишь» капитально заделать три снарядных подводных пробоины, то для того, чтобы привести в полный порядок после подрыва на мине «Орла», доковый ремонт требовался не меньше чем на месяц. Или кессон — на полтора… Поэтому было принято решение, проведя бетонировку в двух смежных с поврежденным отсеках, подкрепив переборки и усилив пластыри, довести броненосец до дока Владивостока, где с помощью деревянной наделки обеспечить герметичность и восстановление внешних обводов. До капремонта «Орлу» предстояло держать три носовых угольных ямы пустыми, две со стороны левого, пробитого борта, и одну с правого. А часть угля принимали в батарею.
Как только отоспались измотанные во время боя и блиц-ремонта команды, четыре корабля вышли в море. На «Варяге» шел контр-адмирал Руднев, которого срочно затребовал к себе главнокомандующий вооруженными силами на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, перебравшийся во Владивосток вместе со своим походным штабом, дабы не мешать Гриппенбергу воевать на суше. Евгений Иванович полностью ему доверял и счел лишним давлением сам факт своего присутствия в Мукдене.
Кроме того во Владивосток необходимо было доставить группу раненых офицеров и матросов, нуждающихся в возможностях медицины, отличных от условий блокированной крепости. Таковыми врачи признали около ста восьмидесяти человек. Среди них были контр-адмиралы Небогатов и Григорович, чье состояние врачи оценивали как тяжелое, но вполне стабильное, а так же метавшийся в горячечном бреду адмирал Макаров, жизнь которого находилась в большой опасности. Гноилась рана на бедре, а после второй операции на руке, когда кроме оторванных снарядом трех пальцев пришлось из-за угрозы сепсиса отнять половину кисти, он был слишком плох. Артурские врачи признали его не транспортабельным. Однако в Петербурге решили иначе: первая партия изготовленного, наконец, в лаборатории Вадика антибиотика, по всем прикидкам во Владивостоке оказывалась на несколько суток раньше, чем в Артуре. Пришлось рисковать, ибо в беге на перегонки со смертью эти несколько упущенных суток могли оказаться решающей форой в пользу костлявой…
Сейчас на борту головного «Варяга», на 14-и узлах бегущего сквозь ночь проливом Крузенштерна, в адмиральском салоне сидели двое. Василий с Михаилом продолжали свой нескончаемый спор о судьбах России, об армии, о прошлом и будущем. В общем, о жизни. Они уже давно перешли на ты если рядом не было посторонних, и сегодня «добивали» тему о психологии на войне. Вернее, сегодня был бенефис Балка, постепенно, по мере увеличения количества выпитого, переходящий в монолог…
Монолог даже не Кола — начальника охраны крупного олигарха, а капитана спецназа ГРУ Колядина, которого в Чечне уважали и свои, и чужие. Михаил уже понял, что в определенных моментах у его наставника прорывается «первая» личность, и сейчас жадно, стараясь не перебивать и не спугнуть, слушал голос из будущего. Он далеко не всегда и не со всем был согласен, но считал, что обязан сначала выслушать все до конца, и только потом делать выводы. Которые самому Балку иногда можно было и не озвучивать…
— Не скажи, Михаил, с «врожденным русским бесстрашием» ты не совсем прав, — Балк задумчиво затянулся папироской, ему просто было хорошо в чистоте и уюте подрагивавшего на полном ходу крейсера, и он полностью расслабился, наверное в первый раз после выхода бронепоезда из Владивостока, — Абсолютно бесстрашный человек — это кандидат в психушку. Во-первых, страх есть у всех. Это примитивная биология, вернее биохимия даже, поэтому бесстрашных не бывает.
— Ну, это тривиально, — не удержался при высказывании такой банальности Михаил, он ожидал от пришельца из будущего чего-то более оригинального.
