На следующее утро Пендель проснулся с сильнейшим ощущением раздвоенности, ничего подобного за долгие годы борьбы за выживание, мелких уловок и хитростей он еще не испытывал. В него словно вселился не один, а сразу несколько человек. Причем некоторые были вовсе незнакомы ему, а кое-кто явился из прежней жизни — то были надзиратели и товарищи по заключению. Но все, сколь ни покажется странным, были на его стороне, шли вместе с ним в одном направлении, разделяли его великую цель.
— Похоже, что наступает нелегкая неделя, Лу! — крикнул он жене через занавеску в душе. Это был первый пробный выстрел в начавшейся кампании. — Масса звонков, новые заказы. — Луиза мыла голову. Она очень часто мыла голову, иногда по два раза на дню. А зубы чистила раз по пять, не меньше. — Играешь сегодня в теннис, дорогая? — как можно более небрежным тоном осведомился он.
Она выключила воду.
— В теннис, дорогая? Сегодня у тебя игра, да?
— Ты хочешь, чтоб я пошла играть?
— Но сегодня четверг. В ателье клубный вечер. Мне всегда казалось, что по четвергам ты играешь в теннис. С Джо-Энн.
— Ты хочешь, чтоб я играла в теннис с Джо-Энн?
— Я просто спрашиваю, Лу. Ничего не хочу. Только спрашиваю. Мы же знаем, ты хочешь держать себя в форме. И тебе это здорово удается.
Так. Теперь досчитать до пяти. Два раза.
— Да, Гарри. Сегодня я действительно собиралась играть в теннис с Джо-Энн.
— Вот и правильно. Вот и хорошо.
— Приду домой после работы. Переоденусь. Потом поеду в клуб и буду играть в теннис с Джо-Энн. Корт зарезервирован с семи до восьми.
— Что ж, передавай ей привет. Она славная женщина.
— Обычно Джо-Энн играет два сета по полчаса каждый. Первый для тренировки удара слева, второй — для удара справа. Ну а для ее партнера все, соответственно, наоборот. Если, конечно, он не левша. Чего про меня никак не скажешь.
— Ясненько. Понял.
— А дети поедут в гости к Окли, — добавила она. — Будут есть там эти чудовищные чипсы, от которых толстеют, пить эту омерзительную колу, от которой разрушаются зубы, смотреть всякие мерзости по телевизору и ползать по их грязному полу — все в целях налаживания отношений между двумя семьями.
— Что ж, хорошо. Спасибо.
— Не за что.
И она снова включила душ и принялась снова намыливать волосы. Потом вдруг резко выключила.
— А после тенниса, поскольку сегодня четверг, я собираюсь посвятить себя работе. Планировать и организовывать встречи сеньора Дельгадо на следующую неделю.
— Понимаю. И расписание у него весьма плотное, насколько я слышал. Впечатляет.
Отдерни эту чертову занавеску. Пообещай ей, что отныне будешь настоящим. Но реальность никогда не была любимым предметом Пенделя. По дороге в школу он напевал «Цель моя возвышенна и славна», и детям казалось, что отец их пребывает в самом радужном настроении. Войдя в ателье, он вдруг увидел все как бы чужими глазами. Новые синие ковры и мебель изумляли своей роскошью. Впечатляли также «Уголок спортсмена» в стеклянной клетушке Марты и новая, сияющая позолотой рама портрета Брейтвейта. Чьих это рук дело? Моих! Его восхитил аромат свежесваренного кофе и вид свежей студенческой листовки с выражениями протеста, лежащей у него на письменном столе. Около десяти вечера звонок звонил уже почти непрерывно. И в этом звоне ему слышалось обещание.
Первым потребовал к себе внимания поверенный в делах Соединенных Штатов, прибывший с помощником, бледным молодым человеком. Поверенный заказал новый обеденный пиджак, который называл смокингом. У входа в ателье стоял его бронированный «Линкольн», за рулем — строгий шофер с короткой стрижкой. Поверенный был выходцем из состоятельной бостонской семьи и провел всю жизнь, почитывая Пруста и играя в крокет. Темой его разговора было предстоящее празднование Дня Благодарения, с барбекю для всех американских семей и грандиозным фейерверком — последнее служило источником постоянного беспокойства для Луизы.
— У нас нет другой более цивилизованной альтернативы, верно, Майкл? — тягучим и гнусавым голосом говорил поверенный, пока Пендель размечал воротник мелком.
— Именно, — ответил бледный помощник.
— Или мы будем обращаться с ними, как с порядочными воспитанными людьми, или же прямо скажем, что ребята они плохие и мы им не доверяем.
— Именно, — снова согласился с ним бледный помощник.
— Люди ценят уважение. Если б сам я не верил в это, то не посвятил бы лучшие годы своей жизни этой комедии под названием «дипломатия».
— Не будете ли столь любезны немного согнуть руку в локте, сэр, — пробормотал Пендель, упершись ребром ладони в изгиб локтя поверенного.
— Военные нас просто возненавидят, — сказал поверенный. — А эти лацканы, Гарри, они не будут оттопыриваться? Немного, на мой взгляд, крупноваты. Тебе не кажется, Майкл?
— Один раз хорошенько отгладить, и вы о них и не вспомните, сэр.
— Нет, на мой взгляд, все замечательно, — сказал бледный помощник.
— А длина рукава, сэр? Так или чуточку короче?
— Прямо не знаю, что и сказать, — ответил поверенный. — Колеблюсь.
— Насчет военных или рукавов? — спросил помощник.
Поверенный пошевелил запястьями, окинул их критическим взглядом.