Но во времена Коласа писателей, похожих на Короткевича, не было, как, впрочем, и в любые другие. Надо становиться писателем, ни на кого не похожим.
Вот в этом и была тайна таланта, но все ли ее понимают?
— Далеко не все, — сказал Кирзанов, когда я поделился с ним своим открытием. — Как раз не похожих на других бьют сильнее всего. И особенно у нас.
— Почему?
— Строем в ногу не ходят. Начальство не уважают. Одним словом, пишут что вздумается. А у нас социалистический реализм!
Слава поднял вверх указательный палец, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.
— Большую притягательную силу имеет литература! — вспомнил я его слова.
Мы засмеялись.
— Писать надо ради того, чтобы печататься, — сказал Слава. — А печататься — чтобы приняли в Союз писателей.
— А вступать в Союз надо для того, чтобы дали квартиру, — поддакнул я.
— И это все не шуточки, а самая настоящая реальность, — кивнул Слава. — Жизнь как она есть.
С ним мы нашли общий язык. А вот как будет со всеми остальными, и в том числе с коллегами по литр-драме?
На этот вопрос могло ответить только время.
3
Я позвонил Валере Дубко и рассказал, что еду на совещание творческой молодежи в Гродно.
— А кто там будет? — спросил Валера.
— Творцы, — ответил я. — Писатели, артисты, художники, композиторы…
— Наташка будет?
— Какая Наташка?
Я должен был бы привыкнуть к Валериным Наташкам, но мне не удавалось это ни в студенчестве, ни сейчас.
— Балерина из нашего театра.
Я догадался, что Валера на том конце провода усмехнулся. Мало кто замечал его усмешку в усы, но я ее хорошо знал.
— Может, и будет, — сказал я. — Если она того заслуживает.
— Сразу видно, что ты не ходишь в театр, — вздохнул Валера. — У нее рост сто семьдесят два сантиметра!
— У твоей Наташки не меньше, — тоже усмехнулся я. — Да и у Калмыковой…
В моей жизни многое было завязано на Наташках. Взять хотя бы Калмыкову, которая нравилась мне во время учебы в университете. Но Калмыкова уже далеко, не исключено, что вышла замуж и воспитывает детей.
— Вышла, — сказал Валера, — но ребенка еще нет.
Он легко угадывал ход моих мыслей.
— Что касается балерины, то она такая одна, — продолжал Валера. — С партнерами трудно: чтобы ее поднять над головой, нужен сильный и высокий, а среди балерунов таких мало.
— Простаивает?
— На бенефисные спектакли партнера вызывают из Новосибирска, во всем Союзе он один, кто может ее поднять. Фамилия Комлюков.
— А у Наташки какая?
— Костромина.
«Тоже на букву “к”, — подумал я. — Надо будет познакомиться».
— Обязательно познакомься, — согласился Валера. — Привет от меня передай.
— Снимал?
— Конечно, — снова вздохнул Валера. — На ее антраша знатоки специально приходят. Таких ног ни у кого нет.
— Длинных?
— И длинных, и… Но это надо самому увидеть. Как-нибудь я тебе покажу фотографию. В космос летит, а не прыгает!
Я знал, что Валера увлекается всем необычным. Но это можно понять: чтобы выиграть какой-нибудь международный конкурс, требуется нечто исключительное. Кстати, жена Валеры скорее обычная, чем исключительная. За это она всем и нравится, в том числе мне. Как ему удается сочетать обычное с исключительным?
— Талант, — сказал на том конце провода Валера. — Слышал такое слово?
— Слышал, — сказал я. — На совещание, между прочим, меня посылают.
— А у меня на ваши совещания нет времени. Книгу про кактусы написал.
— Кто?
— Я. И без твоего совещания.
Я проглотил комок в горле и положил трубку. Долго с Валерой никто не может разговаривать, даже его Наташка.
Одним словом, не все приветствовали мою поездку на совещание в Гродно.
— А я тоже хочу в Гродно, — сказала Лида. — На чем вы туда едете?
— Наверное, на поезде, — почесал я затылок. — Какая разница, на чем ехать.
— Это тебе нет разницы, а мне есть. Там и Литва, и Польша рядом. Хороший город.
Я и сам знал, что Гродно хороший город, может быть, один из лучших в мире. Но каждый из нас по-своему его воспринимает.
— Чей замок там сохранился? — спросила Лида.
— Стефана Батория.
— Литовца?
— Польского короля.
Лида надо мной подшучивала, но я ничего не мог с собой сделать и злился. А она хорошо знала все мои мозоли, любимые и не очень.
Лично мне в Гродно больше всего нравился Неман, но стоит ли о нем говорить той же Лиде?
— Не стоит, — посмотрела она на меня своими ясными глазами.
Иной раз за эти глаза я готов был ее убить. Собственно, и нравилась она мне за них же.
— Познакомишься там с какой-нибудь Наташкой и перестанешь страдать, — усмехнулась Лида.
Откуда она обо всем знает?
— Оттуда.
Лида легонько зевнула, прикрыв ладонью рот.
— Значит, тоже поедешь в Гродно?
— Не в этот раз. И не с тобой. Свое совещание там проведу.
Я понимал, что мы с Лидой уже далеки друг от друга. Знала об этом и она. Жалеет?
— Больше ты жалеешь, — сказала Лида. — Ребенок, у которого отняли игрушку. Ничего, новую дадут.
— Я не люблю игрушки.
— А у тебя никто не спрашивает, любишь ты их или нет. Всунули в руки — и играй. На телевидении интереснее, чем в нашем институте?
— Конечно, — сказал я.
Перед глазами возникло лицо Людмилы, и мне стало совсем плохо. Отчего я теряю значительно больше, чем нахожу?
