Юноша и подумать не мог, что испытывала в эти минуты Минако. Ей казалось, что кто-то столкнул ее в пропасть, мимо которой они проходили. Теперь она поняла, почему юноша так интересовался ее замужеством. Просто ему любопытно было узнать, каковы намерения ее мачехи. Минако не могла без стыда вспомнить свое волнение. Ее девичьи грезы были беспощадно разрушены. Даже луна, казалось, померкла в небе. Чудесный сон превратился в страшный кошмар. Превозмогая стыд и боль в сердце, она с обидой в голосе едва слышно повторила:
– Нет, я ничего не знаю.
После того памятного вечера жизнь в Хаконэ превратилась для Минако в настоящую пытку. Она сникла, как готовый раскрыться бутон, пораженный морозом, ее хрупкое девичье сердце было глубоко ранено. Тем не менее она не собиралась возвращаться в Токио раньше времени, такая мысль ей даже в голову не приходила. Она решила остаться в Хаконэ и молча терпеть свое горе. Теперь она всячески избегала юношу и почти все время проводила в одиночестве. А когда юноша с мачехой начинали беседовать, старалась незаметно выскользнуть из комнаты, чтобы не мешать чужой любви, раз сама не была любима. Тяжело было у девушки на сердце. Она видела, какие взгляды бросает Аоки-сан на мачеху, как светятся радостью его глаза. Улыбка мачехи вызывала в его сердце то неудержимый восторг, то глубокую печаль. Видя все это, Минако еще больше мучилась и тосковала. Мужчина и две женщины, женщина и двое мужчин – сколько трагедий разыгралось на этой почве начиная с глубокой древности. В треугольнике, о котором идет речь, больше всех страдала кроткая Минако.
– Мина-сан! Что с вами? – с тревогой и нежностью спрашивала мачеха, глядя на Минако, подолгу стоявшую в задумчивости на балконе. Но Минако с вымученной улыбкой отвечала:
– Нет, ничего!
Даже проницательная госпожа Рурико не догадывалась о невыносимой боли, терзавшей бедное сердце Минако. Юноша, в свою очередь, никак не мог понять, отчего чуждается его Минако, с которой они так дружески беседовали на прогулке. Теперь Минако отправлялась вечером гулять без всякой радости, потому что была уверена, что юноша если и не тяготится, то уж, во всяком случае, не испытывает ни малейшего удовольствия от этих прогулок втроем. Но мачеха никогда не оставляла девушку одну и, если Минако отказывалась идти, говорила:
– В таком случае и мы не пойдем.
И Минако приходилось скрепя сердце соглашаться. Весело сказав:
– Ну тогда и я пойду, – она с тяжелым сердцем послушно шла гулять.
Но однажды вечером, это было недели через две после их приезда в Хаконэ, Минако затосковала сильнее, чем обычно, и, несмотря на все уговоры мачехи, наотрез отказалась идти на прогулку, тем более что юноша, обычно присоединявшийся из вежливости к приглашению мачехи, на этот раз не произнес ни слова.
– Я собралась сегодня написать письма подругам. – Минако наконец придумала предлог, чтобы остаться дома.
– А-а, письма… Вы можете их утром написать. Идемте же! Без вас нам скучно, не правда ли, Аоки-сан? – обратилась она к юноше.
Тот нехотя согласился. Заметив это, Минако решила во что бы то ни стало остаться дома и сказала:
– Простите, но я сегодня не пойду. Пока вы будете гулять, я напишу письма.
Видя такую решительность Минако, мачеха больше не стала ее уговаривать и обернулась к юноше:
– Тогда мы, может быть, пойдем без Мина-сан?
От Минако не укрылось выражение радости, появившееся на лице у юноши при этих словах, которое жестоко ранило сердце девушки.
– В таком случае, Мина-сан, мы пойдем без вас. Вы не будете скучать?
– Нет, не беспокойтесь! – весело ответила Минако, хотя душу ее охватила невыразимая тоска.
