– Еще бы! Император Хуэй-цзун [15], Лян Кай [16], Ма Юань [17], Му Ци [18] и этот Ся Гуй – все они являются величайшими мастерами Северной школы. Даже совсем маленькие полотна, принадлежавшие их кисти, стоят от пяти до десяти тысяч иен. Но ничего прекраснее этой картины я до сих под не видел! Северная школа отличается от Южной более мягкими тонами полотен, – с увлечением говорил барон, совершенно забыв о надвигавшейся беде. – Надо немедленно сообщить об этом Киносите. Подделку я мог бы держать у себя, а подлинник лучше поскорее отдать.
Отец то приближался к картине, то отступал назад и никак не мог налюбоваться ею. Наконец он сказал:
– Отнеси картину наверх, Рури-сан, и положи в мой шкаф.
Поднимаясь по лестнице, девушка думала:
«Вот я несу знаменитую картину, которая стоит примерно сто тысяч иен. Будь она нашей, мы без труда избе-, жали бы нависшей над нами угрозы. Как бы ни была прекрасна картина, это всего лишь кусок полотна. Но есть люди, которые без труда могут заплатить за нее пятьдесят и даже сто тысяч иен. Мы же и нам подобные вынуждены терпеть оскорбления, потому что не имеем таких денег».
Рурико казалось, что картина насмехается над ней, ибо является живым свидетельством несправедливости и резких жизненных контрастов. И девушка вдруг почувствовала острую ненависть к этой картине.
После полудня отец заперся у себя в кабинете и стал ходить взад-вперед, будто зверь в клетке. Рурико была в это время в своей комнате, которая находилась как раз под кабинетом отца, и с тревогой прислушивалась к его гулким шагам. Обычно он ступал почти неслышно, и Рурико поняла, что отец чем-то сильно взволнован. На короткое время шаги стихли, а потом снова стали слышны, еще громче заскрипели половицы. Рурико вдруг вспомнила, как рассказывала покойная мать об одной отцовской привычке, которая у него была в молодости: стоило ему рассердиться, как он тотчас обнажал свою старинную шпагу и начинал ею размахивать, словно видел перед собой противника.
«Если отец сейчас в таком состоянии, – думала Рурико, – что же будет с ним завтра, когда явится поверенный Сёды и неосторожно обронит какое-нибудь оскорбительное слово?»
Тут Рурико невольно подумала, как было бы хорошо, если бы с ними был брат, покинувший их в такое трудное время.
В пять часов отец позвал Рурико и сказал, чтобы наняли рикшу. Рурико больше не верила в возможность раздобыть деньги, и то, что отец куда-то собрался, встревожило ее.
– Куда вы едете, отец? Ведь скоро ужин!
– Я хочу отвезти картину Киносите. Он наверняка не знает, какая это ценность, и потому оставил ее у нас.
– Не лучше ли в таком случае послать ему письмо и попросить забрать ее? Вам самому, я думаю, не следует идти.
– Нет, я поеду. Тем более что дом наш заложен, могут прийти описывать имущество, а если опишут чужую вещь, произойдут большие неприятности.
Отец говорил очень тихо и почему-то виноватым тоном.
Когда отец уехал, беспокойство Рурико достигло предела.
Наступило роковое тридцатое июня. Утро выдалось ясное, такие редко бывают в дождливом сезоне. В зарослях сада, залитого яркими солнечными лучами, с самого утра звонко пели цикады. Но на сердце у Рурико, поднявшейся в этот день раньше обычного, было тревожно и мрачно. Отец накануне вернулся лишь к полуночи, и от него сильно пахло сакэ. Это повергло Рурико в отчаяние. С того дня, как отцу исполнилось шестьдесят, прошло немного лет, но он не выпил ни чашечки.
«Неужели отец, человек твердой воли, настолько пал духом, что решил уступить этому негодяю Сёде», – с ужасом думала Рурико.
С минуты на минуту она ждала появления того самого человека с орлиным носом и буквально места себе не находила от волнения, представляя, как все это будет. Поверенный Сёды потребует оплатить векселя, отец грубо откажет ему. Поверенный начнет оскорблять отца, отец придет в ярость; начнется драка, отец возьмет свою шпагу Садамунэ [19]… Все эти страшные картины одна за другой проносились в голове Рурико и жгли мозг.
Утро прошло спокойно. Только раз послышался чей-то голос в прихожей, но это оказался бродячий торговец лекарственными снадобьями. Прошел и полдень. А поверенный Сёды все не появлялся. Вздрагивая от каждого шороха, Рурико с ужасом ждала страшного гостя.
За завтраком отец не проронил Ни слова, но глаза его лихорадочно блестели, а лицо приняло синеватый оттенок. Рурико тоже молчала, низко склонившись над своим прибором, и старалась не смотреть на отца, жалкого и разбитого. За обедом они продолжали хранить молчание, будто не наступил роковой для них день, но число «тридцать», точно раскаленным железом, было выжжено в их сердцах.
Длинный летний день стал наконец клониться к вечеру. Предзакатное солнце окрасило в пурпурный цвет далекие уступы Санно. И Рурико с облегчением подумала, что этот день, из-за которого они столько страдали, пройдет без особых событий.
