— Боже! Они сведут меня с ума! Один бегает черт знает где! — Она строго смотрит на меня. — Другой читает какую-то чепуху! — Она так же строго смотрит на брата.
Брат надувает губы, и на глазах его выступают слезы, но тут положение спасает дядя Вася.
— Нет! — громко говорит он. — Он все замечательно рассказал! И дело совсем не в герцоге, а в том, что он так много знает.
Лицо брата проясняется, но мама, нахмурившись, роется в портфеле и молчит. И дядя Вася обращается ко мне:
— Ну а кто еще остался?
— Кроме тех, кого назвал… еще Памятник.
— Кто?
— Это прозвище. Милиционер, что детей гонял. Помнишь, я тебе рассказывал? Еще Усатыйвокне… Тоже прозвище, тоже милиционер. Так… Семенова убили… Да, вроде все. Остальные — старики.
— А много из тех, кого взяли, — убили?
Я мысленно считаю.
— Больше половины.
В это время я замечаю, что в нашей маскировочной шторе — щель. Я быстро подхожу к окну, чтобы задернуть ее, но яркая вспышка света с улицы ослепляет меня — чья-то рука наводит мне прямо в лицо луч электрического фонаря.
— Это не в первый раз! — слышу я знакомый голос.
Свет гаснет, и прежде чем я успеваю задернуть штору плотно, вижу: с револьвером в кобуре, висящем на жирном пузе, стоит Памятник, а рядом с ним человек с белым, как бы обсыпанным мукой лицом.
Я отшатываюсь от окна.
— Что там?
— К нам идут… Памятник и…
Все моментально поняв, дядя Вася кричит:
— Митрофанов! Быстро — гимнастерку!
В дверь раздается стук, который мог бы разбудить и мертвого.
— Я боюсь… — Брат вздрагивает и съеживается.
— Не бойся! А ты открой! Нет, не сержант, а ты! — дядя Вася обращается ко мне.
Я иду в коридор, а он подпоясывается ремнем с портупеей и блестящей кобурой немецкого пистолета.
— Кто там?
— Милиция!
Снова свет фонаря, вспыхнув, ослепляет меня. Они входят не поздоровавшись и, оттолкнув меня от дверей и освещая себе путь фонарем, идут к нашим дверям, которые отворяют без стука. Войдя в комнату и увидев двух военных, переглядываются.
— Здравствуйте, — вежливо говорит им дядя Вася. — У нас принято, войдя в дом, здороваться.
Памятник опять смотрит на Капитана Немо, а тот с любопытством рассматривает нашу комнату, не проявляя ни смущения, ни грубости, ни вообще какого бы то ни было чувства. Полное молчание. И дядя Вася тоже с интересом рассматривает этих двоих.
Капитан Немо стоит в своей обычной манере — спокойно и просто, но с оттенком значительности, а Памятник — как всегда, нагло, выпятив живот и держа руки в карманах своих широчайших галифе и перебирая там что-то.
Мама застыла; брат неподвижно сидит на кровати и только по его дрожащим губам понятно, что он боится; Митрофанов преданно смотрит на дядю Васю, который первым, как я понимаю, не раскроет рта после своего приветствия, с которым обратился к пришедшим.
Капитан Немо нагибается к уху Памятника.
— Документики! — Памятник щелкает пальцами.
Не меняя позы и не переставая улыбаться, дядя Вася отвечает ему, протянув руку к коптилке и поправляя пламя:
— Вам ни я, ни мой ординарец не обязаны предъявлять документы, а от вас, раз вы вошли в дом, именно это прежде всего и требуется.
Памятник обращает свой взор к Капитану. Тот кивает. Памятник лезет в карман, достает книжку, подносит ее к лицу дяди Вася и, щелкнув корочками, как если бы он показывал фокус, уже собирается убрать.
— Минуточку! — Дядя Вася протягивает руку к удостоверению.
Памятник нерешительно смотрит на Капитана. Тот снова кивает. Памятник неохотно выпускает из рук книжечку. Теперь она у дяди Васи. Раскрыв ее, он долго смотрит, как будто увидел что-то замечательное, потом из кармана гимнастерки достает блокнот, кладет книжечку перед собой и начинает писать.
— Зачем это? — спрашивает Памятник, и впервые я слышу в его голосе ноту растерянности.
— На память, — любезно отвечает ему дядя Вася. — А вы? — обращается он ко второму. Тот молчит, а Памятник говорит:
— У них нет документа… с собой.
— Ну что же, — миролюбиво замечает дядя Вася, — человек может быть и без документов. Но теперь я хочу знать, зачем вы здесь?
И он встает, звякая орденами, четко выговаривая слова, и пристально смотрит на них. Памятник поворачивается к Капитану Немо, но тот по-прежнему молчит.
— Хм… — мычит Памятник. — Здесь… часто нарушались правила затемнения… Ну и вообще! Нам стало известно, что здесь остановились посторонние люди!
Дядя Вася лезет в карман.
— Митрофанов! Документы!
Сержант достает какой-то лист и кладет его на стол.
— Мы не посторонние! Я родственник этой почтенной семьи! — Он делает ударение на этой фразе. — А это — мой ординарец. Это, — и дядя Вася показывает на нас с братом, — мои племянники, а их мать — заслуженный педагог!
Все смотрят на маму, а она, бледная как полотно, так и стоит в дверях своей комнаты.
— И я хочу, чтобы вы знали, что в октябре сорок первого года она, жертвуя собой, под бомбежками, эвакуировала детей… Да, вы были в это время в Москве? — Молчание. Дядя Вася продолжает: — И тысячи детей в Москве были спасены благодаря ей! И я снова спрашиваю вас: зачем вы пришли? — Лицо дяди Васи меняется от гнева.
