К февральским метелям я уже стал выходить из дому. Я шел и шел. И незаметно уходил очень далеко. Метель гнала меня в спину, и я послушно брел, забывая о том, что на обратном пути вся эта волчья радость будет мне в лицо. Как-то на дороге я встретил хлебовозку. Машина сидела в снегу и гудела от натуги, – я попробовал подтолкнуть, но без успеха, а потом купил у них полбуханки. Хлеб был горячий. Я съел его весь, кусок за куском. Шел и ел.
* * *
В другой раз я забрел к остаткам монастырских стен. Зрелище было жалкое – жальче не бывает. Остатки остатков.
Время к ночи. Я сел на краешек кладки – в спину дуло, а перед глазами мело и мело. И вдруг разом стемнело, будто где-то подошли к красному рубильнику и сделали что полагается, вглухую вырубив ток. В темноте стоял такой свист и вой метели, что казалось, по ком-то плачут. Отдельные голоса можно было слышать: плач враспев. Я же сидел и думал о п-п-пространстве и о том, что вот здесь жили когда-то писцы-монахи. И не всё же гонялись они за блохами или за балычком – были же и летописи, житие такого-то. Тоже портретисты. И тоже видеть видели, но знали мало. Опять же потому, что не ангел я, но человек грешный.
Я сидел на развалинах и мерз, и все казалось, что вот-вот я извлеку что-то из этих мыслей. Вот-вот – и что-то пойму. Что-то возьму себе, и уж отныне оно будет со мной, как сигареты и спички в кармане. Помню, я даже попытался представить того монашка, что сидел в этих стенах три-четыре века назад. Сидел сутулый, с занемевшим задом и писал черным по белому. И представить удалось. В рясе и с гусиным пером в руках. На очень краткое время, на минуту, даже меньше.
Но едва я полез за сигаретами, мистика распалась. И фокус больше не получился. Обычное заигрывание с вечностью.
Глава 10
В один из дней я увидел мосфильмовскую машину «рафик». Обычный киношный микроавтобус. Он выполз на холм, свернул с дороги на сверкающий наст (было солнце) и стал. Как раз возле заснеженных остатков монастыря. Стал и накренился правым боком. Из машины вылезли двое.
Тем временем деревенский люд, шедший по дороге, останавливался и задерживался возле их машины. Я тоже подошел.
– И это все?.. И это вся красота?! – тыкал пальцами в монастырские остатки первый вылезший из машины. Явно режиссер. Явно талантливый. Явно недовольный.
– Мало. Маловато, – согласился второй.
– Это даже не мало. Это ноль.
– Снегом занесло…
Оба были в темных очках. Оба не замечали собирающейся вокруг деревенской толпы (зеваки везде зеваки). Оба были углублены в свое – заняты важным делом.
– А может, привлечь местных, дать каждой бороде по хорошей лопате – и пусть их разгребают?
– Думаешь, согласятся?
– А по рублю в зубы.
– Можно по рублю с полтиной.
– Еще чего! Все равно им зимой нечего делать, сидят на печи и лапу сосут.
Деревенские засмеялись. Хотя поняли, конечно, что речь про них. Они разглядывали киношников со снисходительным сельским любопытством – глядели на них в упор и, несмотря на мороз, слегка разинули рты. Было трое стариков, борода к бороде, и пять или шесть девок. И пацаны, конечно.
– А какое кино будет? – спросил старик (я ожидал, что первой полюбопытствует деваха – спросит, теребя углы платка и хихикая).
– Мы, дед, не киномеханики. Мы не показываем. Мы снимаем, – был жесткий ответ.
– Это ясно, милый… А какое кино?
– Название?
– Ну да… Как кино называться будет?
– «Выбора нет».
– Чего?
– «Выбора нет»… Название такое. Ты, дед, видно, оглох на первой германской.
– Гы-гы-гы… Ха-ха-ха… – Девахи чуть не попадали от хохота.
Киношники опять спорили: так что будем делать?.. Я слушал их повседневную болтовню и понимал, что болтовня; но еще четче понимал, что болтовней этой я взволнован, – факт присутствия машины с броской надписью на боку
– Здесь нечего снимать, – недовольно повторял режиссер.
– Давай зайдем к их председателю.
– Зачем?
– Пусть-ка на всякий случай этот погост откопают от снега.
– Какой погост?! – взвился режиссер. – Здесь должны быть стены монастыря!
– Ну-ну, разумеется, монастыря… Я пошутил.
– Хороши шутки!
– Ну, так как? Зайдем к председателю – и пусть откапывают?
– Денег жалко.
– А мы не будем платить.
– Каким образом?
– Пусть Вероника настучит им бумагу на красивом бланке за подписью секретаря райкома. А подпишусь я.
