Стоит подчеркнуть, что торжество было в высшей степени четким, опрятным и спокойным. И не только потому, что изъеденные возрастом желудки знаменитостей не принимали много шампанского и еды. Дело не в манной кашке поутру и не в кефире. Шум на торжествах, как правило, производят люди пришлые, которые более-менее случайны и потому не знают, чем себя занять и куда приткнуться. И потому шумят. Гуляют. Хотя поначалу бывают тише воды. Здесь пришлых не было. Здесь были четыре десятка избранных, и они вели себя именно так, как ведут себя избранные, когда они появляются на людях сами по себе и без свит. Тихо было. (А ведь Старохатов мог бы затеять весь сыр-бор не здесь, не на отшибе, а в новом Доме кино. С помпой. С блеском. Но ему этого не надо. Он такой, подумал я.)
Я шел за Верой, но приотстал — заглянул в просмотровый зал. Здесь был их мир. Их жизнь. И потому величественные и седые старики оттаяли и смеялись, как смеются мальчики и девочки на бесплатном утреннем сеансе где-нибудь в школе. Демонстрировалась смонтированная любителем двухчастевка о деятелях кино. В основном об их молодости. О времени, когда они еще и знать не знали, что они деятели.
— Ах ты боже мой! Неужели это я? — вырвался чей-то неподдельно изумленный возглас. Как клик журавля. Которому вот-вот начнет вторить стая.
И пошло-поехало. Старохатов был, разумеется, выше того, чтобы затеять подобный фильм специально к своему юбилею. Сам он мелькнул в одном или двух кадрах, не больше. Зато беспрестанно себя узнавали другие — себя и своих друзей. И своих подружек. Я, говорит, встретил вас, и все былое… «Разве ты носил бороденку в те годы?» — «Нет, ты посмотри! Посмотри, каким он был желторотым!» — «Боже мой! Да где они выкопали эту фотографию?!»
Конус света вырывал разрозненные куски из тьмы — вырывал из прошлого. Старомодные костюмы. Допотопные шляпы. Нелепые прически. Но зато молодые глаза. Но зато энергичные жесты. Я не узнавал почти никого; тем более когда, снятые в шестнадцатиоборотном ритме, они шли по улице дергающейся, нервической походкой, какой ходили герои «Закройщика из Торжка».
Я поднялся по лестнице, вошел в хорошо знакомую мне комнату, где обычно сидела Вера, — она там и сидела. Одна. В строгой белой кофточке. В строгой тишине.
— Привет, — сказал я, улыбаясь. — Звонишь?
— Звоню.
— Кому?
— Да так… Хочу пригласить известного журналиста (она назвала фамилию и какие-то очерки, печатавшиеся в «Литературке»). Но станут ли его с интересом слушать ребята?
— Звони… Или я мешаю?
— Там занято.
Мы помолчали.
— Ты прости, Вера, — заговорил я впрямую, — я по-хамски тогда себя вел. Свинья свиньей был. — И я добавил, хотя было и без добавления ясно: — Тогда… когда ты звонила…
— Ладно, — кивнула она.
Тут мы вновь помолчали. Выждали этакую солидную, полновесную паузу. Ломоть тишины, как писал я про такие паузы в юности.
— Я все же позвоню ему, — сказала Вера. Не то утвердительно, не то спрашивая меня.
— Звони.
И там опять было занято.
Снизу донесся общий смех. Кино, как всегда, действенно. Особенно если ты выпил шампанского, набрал немножко оборотов и смотришь, каким ты был в молодости, — видишь себя и не себя.
— Разобрало старичков. В этой двухчастевке газу больше, чем в шампанском, — сказал я негромко. Вера не откликнулась. Тогда я добавил, и теперь она могла бы усилить мною сказанное, если б хотела: — Граф Старохатов знает, чем потчевать дорогих гостей…
Я отнюдь не думал в ту минуту о Старохатове плохо. Более того — я думал о нем хорошо. Но старался, как стараемся все мы, грешные, попасть собеседнику в тон. Однако Вера вновь не поддержала.
Я сказал:
— Я ведь, Вера, для того и приехал, чтоб ты меня простила.
— Я простила.
— Чего ж ты дуешься?
— Ничуть не дуюсь. Я простила.
Я увидел, что да: простила… А то, что я принял за надутость и непрощение (оно таилось в глазах и в уголках рта), было совсем иного качества. Нечто с оттенком смирения. Нечто смолкшее. И почти сразу же я на это «нечто» наткнулся.
— …Говорил с Колей о месте на Литературных курсах. Или во ВГИКе. Место тихое, тебе там понравится.
— Мне не нужно. Ты для меня спрашивал?
— Для кого же еще?
— Не нужно.
— Почему?.. Ты решила не покидать товарища Старохатова до конца его дней?
Она слабенько так улыбнулась:
— Я и без того ухожу.
— Куда?
И тут же я сам понял, без подсказки. Она еще не ответила, а я понял.
— В школу, — сказала она.
— Опять учительницей?
— Да.
Вот оно как. Теперь, по крайней мере, все было ясно. Война окончена. Все по домам.
Вера вспомнила о деле и опять принялась крутить телефонный диск — он тарахтел, а Вера что-то тихонькое напевала. Когда напевают в конторе, где пишущая машинка, телефон и кипы бумаги, песенка отдает фальшью. Но сейчас это оправдывалось смыслом: все по домам. Потому что, когда принимаешь решение смириться и разойтись по домам, тихонькая песенка промывает тебя и прополаскивает. Просветляет. И слава богу, думал я, что она смирилась сама по себе, а не из-за того, что я наговорил ей по телефону о нежелании рыться в чужом белье.
И все же такие нюансы уточняются.
— Давно решила? — спросил я.
— Уйти в школу?
— Да.
