Портрет и вокруг полностью

Я коротко ответил. Потом он что-то мне в ответ рассказал. Потом мы попрощались. Просто разговор.

Я не любил наследственность; как причину я ее вообще не любил — тем более если в ней надо искать объяснение того или иного поступка… Да и за что любить: мучаешься, вкалываешь, гонишь свой пот, наконец что-то такое делаешь, выдаешь продукцию и только-только хочешь улыбнуться, а тебе заявляют, что этот труд сделал вовсе не ты, а тот крохотный ген, который в тебе заложен. Ты понимаешь, что все это интересно. Ты слушаешь и понимаешь, что все это доказательно и умно. Ты слушаешь, и челюсть у тебя начинает понемногу отваливаться, отвисать, потому что это очень похоже на обворовывание. Или еще на что-то. И тебе уже хочется почти всерьез ответить, что если уж такие корабли, если уж без наследственности не ступить ни шагу, то нельзя ли, чтобы этот ген сам вкалывал и гнал пот, я же в это время где-нибудь полежу в сторонке, на песочке, на пляже, и, щурясь от солнца, потягивая винишко прямо из горла, буду вести содержательный разговор с загорелой женщиной: «Милая, который час?» — «Не знаю». — «Милая, это интересно, а почему ты не знаешь?» — «Я забыла часы». — «Милая, а почему ты забыла часы?» — и так далее.

И Старохатов тоже был теперь как бы не Старохатов. Какой смысл выискивать, вырисовывать портрет и винить старого бедолагу, если он заранее — вор?.. И ведь прежде всего от этого он сам страдает. Сам страдает и сам мучается, как страдаем и мучаемся все мы, если порок наш нам давным-давно ясен и каждый раз прощать его самому себе мы устали. Получается, что человек несчастен — вот и вся его разгадка. И в несчастье своем не только заранее виновен, но и прощен заранее.

Такие вот невеселые были мысли.

Но мысли мыслями, а дело делом, и я быстренько сгреб их в ладонь, как сгребают крошки, чтоб очистить стол. Любил ли я наследственность или не любил, проверить эту хитросплетенную штуковину я был обязан. Наследственность скрытна, но и при всех своих тайнах она как-то успевает высунуть и показать лицо: с потерями или без, все это тоже наше. Тоже человеческое. Во всяком случае, для военного, или лихого, его периода достаточно будет одного факта, — например, этих самых вещичек… Поспрашивать у людей. И может быть, посмотреть эти вещички у Олевтиновой. Поговорить с ней, с актрисой. Значит, съездить в Минск.

Я отправился в библиотеку — в Центральную, я не стал подниматься в читальные залы, а свернул сразу в курилку — там, в духоте, в дыму, в сплошном никотинном облаке (вверху обычные курилки, но я как раз о той, которая может сравниться только с газовой камерой), там образовался по законам естественного отбора совершенно новый вид Гомо Сапиенс. Они более высоко развиты, чем все мы, и могут, например, обходиться без кислорода. Они могут жить, не выходя из помещения. Они знают все или почти все о людях — то есть о том племени, из которого они сами когда-то выделились и вышли. Они знают о прошлом человечества. О настоящем. О будущем. Они знают все. Разговаривая, они могут обходиться без пищи, и потому условно новый вид называется пока Гомо Говорилиенс.

Чужак чужаком, я тихо и грустно протискивался среди этого нового вида — искал особь по фамилии Липочка. Дышать было нечем.

— Липочку не видели? — спрашивал я.

И опять, весь исходя крупным потом:

— Липочка где? Не видели?

— Придет, — сказали они. Гомо Говорилиенс обсуждали сейчас проблемы тибетской медицины. Люди будущего, они стояли тесным кружком. Курили. И улыбались. Потому что в дыму им было всегда хорошо.

Я ждал — старичок Липочка тоже был особью нового вида и почитался у них ходячей бытовой энциклопедией. Он знал, кто есть кто. Он знал, кто с кем жил. И кто в чем грешен. И кто как начинал свой путь, прежде чем стать знаменитостью. И кто у кого занимал деньги. И так далее. Единственное, что полагалось делать с получаемой от Липочки информацией, — это отбрасывать и отсеивать (истины ради) самого Липочку, который во всякой истории якобы самолично участвовал. Тут старичок брал грех на душу, умудряясь аккуратно подклеить себя к любому событию — сбоку, разумеется, в стороночке, но все же подклеить. В сущности, фактам это не мешало, это грело старику немножко сердце, вот и все. Зато он знал. Он знал, например, и в первую же минуту сообщил мне, что Старохатов и Олевтинова жили в общем мирно…

— Я понимаю, молодой человек, — заулыбался Липочка, — что вас волнует… Да, разумеется. Она очень любила иметь поклонников.

— Любовников, — уточнил я.

— Не обязательно.

— То есть?

— Она любила иметь поклонников. Это хорошее, хотя и забытое слово, молодой человек… Поклонник. Тот, кто носит цветы и говорит, что сегодня вы выглядите лучше, чем год назад.

— А Старохатов?

— Он в эти годы только-только делался кинодраматургом.

— Они, стало быть, хорошо жили?

— Неплохо… Но они были слишком разные по характеру люди.

— Скажите вот что: был ли скандал при их разводе?

— Был.

— А причина?

— Они не поделили вещи. Кажется, вещи…

— Я думал, что в пятидесятые годы цветов и поклонников не было.