— Не жалеешь, — он кивнул в сторону Виталика, — не жалеешь, что увожу ученичка?
— Так оно и бывает в жизни, — подыграл ему я.
— Вот за что я тебя, Игорь, люблю. За это и люблю. Значит, все по-дружески?
— По-дружески.
— Не пошлем ли мы в таком случае ученичка за водочкой?
— Не пошлем.
— Игорь. У меня есть деньги. Я серьезно.
— Дочка спит.
— А мы по-тихому?
— Нет.
— Правильно, — тут же согласился Эдик и даже перешел на шепот: — Дочка — это дочка. — И он чутко кивнул в такт словам. — Семья — это семья. Дело святое.
Они ушли.
Но прежде чем уйти, уже в дверях, Эдик Шишкин захотел мне сказать в заглад что-то приятное. Что сказать — он не знал. Лесть впрямую сейчас не годилась. И он решил, что будет хорошо, если я не слишком расстроюсь, а для этого нужно мне дать понять, что Виталик — это, в конце концов, не бог весть что. Потеря, но не большая. Та потеря, при которой стонать не обязательно.
— А знаете, — Эдик опять перешел на «вы», — как я его совратил? — Он говорил и стоял в дверях.
— Ну?
— Я ему сказал, что после того, как напечатают несколько репортажей, можно будет тиснуть и его шедевры.
— Рассказы?
— Ну да. Впрочем, он еще держался; еле-еле, но он держался, — тогда я ему сказал, что он получит за каждый свой шедевр по полста рубликов.
У Виталика вырвалось негромкое:
— Нет!
Но он не знал Эдика Шишкина — Эдик любил ясность. Не был деликатен, но был прям. И не вилял в трудные минуты.
— Как это «нет»? Нехорошо, брат, лгать Игорю Петровичу…
Эдик выждал полновесную паузу. А потом спросил Виталика в упор:
— Да или нет? Повлияли на тебя деньги или нет?
По лицу Виталика забегали отсветы — он и лгать не хотел, и понимал, что сказать при мне «да» тоже не сахар. Он стал бледен. Я подумал, чего доброго, хлопнется сейчас мальчишка на кафельный пол (мы уже вышли на лестничную клетку и ждали, когда подкатит лифт), — я поддержал его за руку. Виталик заторопился, заговорил:
— Игорь Петрович… это, конечно, правда… так и было… Но это нечаянно.
— Ладно, ладно, — успокаивал я. — Бывает…
— Так получилось. Нечаянно получилось. Я даже не знаю — почему. Мне ведь, в общем, не нужны деньги.
Он стоял опустив голову.
Подошел лифт.
— Поехали, — сказал Эдик Шишкин с легкой мужской насмешкой. И подтолкнул его в лифт. — Тоже мне, нечаянный любитель злата!
Они уехали. Лифт ушел вглубь, понесся с тихими утробными звуками в глубину шахты. И как тут было не сместить минуту к минуте и не подумать о том, что в нас тоже есть свои темные глубины и шахты, которых мы не знаем.
Неожиданно в проеме кухонной двери возникла Аня. Она зябко куталась в кофту. И заспанным голосом спросила, что это был за шум.
— Виталик был. И Эдик Шишкин, — сказал я. — Эдик все-таки увел его в газету.
— Как это — увел?
Я объяснил.
Аня зевнула.
— Его правда там опубликуют?
— Возможно. Если он справится с репортажами.
— А он справится?
— Думаю — да.
И я рассказал ей, что Эдик едет в командировку в Ставрополье — там еще тепло, ни дождей, ни снега. Эдик берет с собой Виталика — они будут мотаться по совхозам и МТС. Писать репортажи. Мчаться на попутных машинах. Ночевать где придется. Жечь костры в поле…
— И правильно он сделал, что ушел с Эдиком, — вспылила вдруг Аня. — И не вздумай на него дуться.
— Я и не дуюсь.
— А почему вы так шумели?
— Мы не шумели.
Аня была беспричинно раздражена, как бывает раздражена женщина, которая вдруг со сна встала и не знает зачем.
Из
— Ну, делайте… Зашивайте… Зашивайте…
И полевой врач прикрикнул:
— Я еще не разрезал, а ты уже — зашивайте. Быстрый какой!
Могла быть повесть о том, как мебельное то время поглощало пишущих людей одного за одним, — поглощало, вбирало в свои недра. И из старшего поколения. И из средних, начиная от Женьки Бельмастого и кончая мной. И даже самых юных, как Виталик, — всех без разбору. Для пластического выражения можно было бы спроецировать творческую их гибель на ту картину кастрирования коней, которое я видел там, на берегу Оки. Творческий человек бросил искусство — и вот кастрируют коня. Еще рассказ о несостоявшемся творце — и еще один конь. И так далее. И все более усиливать к финалу изобразительную сторону этого старинного действа, все более тщательно показывая, как их валили, рыжих, и серых, и вороных, как потом подымали, говоря, что они теперь будут колхозными, как трепали их по шее и как они убегали вдаль и, выхолощенные, долго-долго там ржали.
Он пришел к нам, хотя видеть его здесь — это было нечто совершенно новое. Нечто непредвиденное. Но это был он, Старохатов Павел Леонидович, и он даже посидел у нас на кухне.
— Здравствуй, — просто и спокойно сказал он. И на лице его не было ничего.
