— Значит, ты никогда… никогда не верил в меня?
Родич даже не стал ему отвечать. Продолжал гоняться с дубинкой за тенью.
Искатель истины отошел в глубь пещеры, и сердце его разрывалось от боли. Сердце всегда сердце. Он вдруг увидел любимую свою жену, которую у него давным-давно увели. Других жен тоже отняли, но эту отняли самой первой. Она была юная, она играла. Перебрасывала отломившийся кусочек сталактита с одной ладошки на другую.
— Знаешь, — сказал он ей, — мне не найти истины. Такая вот новость.
— А ты разве искал истину, миленький? — удивилась она.
Он помрачнел:
— Искал.
— Не надо было уходить так надолго… А что такое истина — бусы или кушанье?
Это его доконало. Оказывается, большинство и знать не знали, что он что-то искал. Искать можно было вмерзший труп мамонта. Или съедобную травку. Или острый камень для боя. А что еще?
И вот он вернулся в свою холодную пещеру. Один, как и положено в трагедии. Сел и прислонился к ледовой стене.
— Больно, — сказал он.
И еще раз повторил:
— Больно.
Зачем ему было жить? Солнце светило зря. Пещера была зря. Все вокруг было зря.
К чему я и веду. И век не каменный, и не бог весть какую истину я искал, а тоже было больно… В таком вот бессмысленном состоянии оказался я после визита к Олевтиновой. Искал, искал — и все зря. Большая, тщательно и терпеливо построенная конструкция портрета рассыпалась, будто была из детских кубиков. Никакой потаенной воровской наследственности в Старохатове не было. Павел Леонидович был чист; бывает же чист человек, куда от этого денешься.
Была кровать в гостиничном номере — все это происходило в городе Минске. После посещения Олевтиновой я лежал на кровати ничком, в ботинках, одетый, уткнувшись в подушку лицом. Иногда поворачивался и столь же бессмысленно, как в подушку, смотрел в потолок.
А начиналось так радужно. Я сразу же добыл телефон и — этим же вечером, едва приехал, — позвонил Олевтиновой. Сказал, что очень хочу увидеться. Ее звали Анна Степановна («Анна — это как Алла, Ангелина», — отметил я машинально).
— Приходите, — сказал поставленный женский голос. — После семи.
И я пришел после семи. И увидел, что актриса оживлена. Ей было пятьдесят пять, и в ней еще не все уснуло. Было заметно, что я для нее не я, а некий «молодой человек, принесший цветы», и робеющий, и, как надо, помнящий, что она известная актриса: немножко в нее влюблен, и вежлив, и «строго одет», и в общем не самой дурной наружности, так что будь в этот вечер десяток лет соответственно смещен с той или другой стороны — кто знает… Все это было в ней, присутствовало, но было в высшей степени сдержанно и в узде, и, разумеется, можно было считать, что ничего такого не было.
— Я собираю материалы о жизни Павла Леонидовича, — начал я выкладывать ей то, что заготовил в поезде.
— Для книги о нем?
— Нет. Готовится энциклопедия по киноискусству, — говорил я, — и, возможно, статью о Павле Леонидовиче доверят писать мне. Хотя это и не наверняка.
— Вы скромны.
— Я начинающий.
— Но в будущем вы, вероятно, думаете о книге?
— Все мы мечтаем.
Олевтинова улыбнулась. И хорошим, ясным своим голосом сказала:
— С удовольствием с вами побеседую.
И я как бы подмигнул себе: дескать, вот оно, Игорек, начало. Еще два-три часа милой и аккуратной беседы (а что такое два-три часа!) — и ты узнаешь о Старохатове все, что хочешь узнать.
Но узнал я совсем другое.
И не потому, разумеется, что я представился ей молодым представителем клана энциклопедистов, — актрису это не испугало и не заставило говорить о бывшем муже одно хорошее. В начале разговора — да, одно хорошее. Это было. Но еще в вагоне, когда я падал духом и томился от станции к станции, как-никак виделось чуточку дальше, чем «начало разговора». Женщина есть женщина. Она разговорится, если уж пригласила. Потому что к той минуте, когда вечер будет тихо-тихо переламываться на ночь, человеку ничего не остается, кроме как разговориться. И когда она будет разливать чай, прогибаясь в полнеющей талии, а ты будешь спрашивать, откуда у нее такая милая посуда и такие веселенькие обои на стенах («Я таких даже в Москве не видел, а я, поверьте, бываю у людей»), — после всех этих великих пустячков в ней взыграет уже воистину великое женское качество — прямота.
Тем более актриса. Свой мир, свои мнения и взгляды — какие-никакие, но свои. Не она для Старохатова, а Старохатов для нее, вот так-то, знай наших. И ясное дело, она не станет таиться и умалчивать — чего ради?.. И ведь (умница) знает, что в энциклопедию или книгу так или иначе пойдут одни сливки. И уж ей-то, оставленной жене, эти сливки сбивать в масло не придется — сам собьешь, не новенький. А не собьешь, тогда там, где дали тебе работу, поморщатся и подыщут такого, кто сбивает получше.
— Так или не так? — И актриса засмеялась, пошутив, что сливки мне придется сбивать самому.
— Все так.
— Я правильно понимаю ситуацию?
— Абсолютно!
А потом спрашивал я.
— …Значит, Старохатов ничего не захотел взять после развода?
