Боб Савранский повернул голову и пошатнулся. В желтоватом свете он увидел то, что никак не укладывалось в голове. Соцреализм исчез. Космонавт оказался живым, тёплым и даже как будто подмигивал. Он прижимался грудью к краю холста и смотрел на них, как через экран телевизора. На чёрном небе, начинавшемся прямо за его спиной, из глубины световых лет проступали далёкие звёзды. В подсобке, где пыль поглощала любые запахи, даже табачный дым, вдруг запахло бесконечностью. История искусства прошелестела книжными страницами. Бесспорно, это был шедевр неизвестного искусствоведам направления. Боб, он же Володя Савранский попятился, зацепил ногой стул и свалился на него:
– Аркадий Михайлович, что это?
Торговец посмотрел на него глазами побитой собаки и вздохнул:
– Если бы я знал, если бы я только знал.
– Откуда это у вас? – Савранский бросился к портрету.
Он водил по нему пальцами, боясь прикоснуться к холсту, словно звёздный омут мог поглотить его. Нет, только холст и подрамник, холст и масло, больше ничего, но краски, краски, манера письма – что там «Лунная ночь на Днепре». И ещё этот космонавт. Из всех космонавтов в лицо Савранский знал только Гагарина, но это был не он. В нижнем углу вместо имени автора змеилась неразборчивая закорючка и год – 1965-й.
