Лукрецию потряхивает, дрожащие руки едва не роняют узду. Что делать, что сказать? Она никогда не видела ничего подобного. Конечно, дома слуг тоже наказывали — и родители, и другие знатные придворные, но чтобы так… Могли прикрикнуть, самое большое — дать легкую затрещину, и все. К подобной жестокости Лукрецию не готовили.
— Альфонсо, — начинает она, когда они с мужем остаются наедине. Судя по непреклонному виду, первым заговаривать он не намерен. — Вам не кажется, что это… чересчур? Бедный ребенок ни в чем не виноват, все же видели. Вы могли бы поговорить с Леонелло, объяснить ему…
Резко натянув вожжи, Альфонсо останавливает мула и с улыбкой рассматривает Лукрецию. Та отвечает ему недоуменным взглядом. Как можно улыбаться после случившегося? Чем он объяснит поведение Леонелло? Если ей и казалось, что она получше узнала мужа, что немного приблизилась к нему, то теперь это чувство испарилось без следа. Перед ней стоит незнакомец, совсем чужой человек. Он не соглашается с ней, не говорит: да, Бальдассаре слишком сурово наказал слугу, мальчик не заслужил такой жестокости. Нет, Альфонсо лишь поглаживает Лукрецию по щеке чуть согнутыми пальцами.
— У вас доброе сердце, — шепчет он, убрав за ухо прядку ее волос. — Из вас выйдет отличная мать.
Его голос нежен, как и слова, однако под ними течет подземный поток черных, едких вод.
— Тем не менее напоминаю: мои приказы и решения не обсуждаются, — тем же тоном добавляет Альфонсо. — Я наказываю за неповиновение. Строго и без лишних разговоров. Надеюсь, я доходчиво объяснил?
О чем речь? Кого наказывает? Опять мальчика? Он всего-то уронил шкатулку!
— Леонелло, — мягко втолковывает муж, — мое доверенное лицо. Мое орудие. Мой отец выбрал и обучил его во имя единственной цели — быть моим
— Да, — произносит Лукреция.
— Понимаю, вы молоды и впервые при моем дворе, поэтому я закрою глаза на ваш проступок. В первый и последний раз. Ни при каких обстоятельствах не выставляйте Бальдассаре в дурном свете, особенно при других. Слышите?
Он ждет нужного ответа, но Лукреция боится, как бы вместо него с губ не сорвались совсем другие слова, которые ему отнюдь не понравятся, и потому молча кивает.
— Отлично. — Наклонившись, Альфонсо целует ее в губы. — Хорошо, что договорились. Вернемся ко двору.
Альфонсо дергает вожжи и поворачивает обратно к вилле.
Изогнутые ветви орешника, дрожа от порывов ветерка, мрачно вырисовываются на фоне ляписного неба.
Альфонсо и Леонелло уезжают с наступлением прохлады. Лукреция выходит во двор пожелать им доброго пути. Альфонсо седлает высокого черного жеребца с подвижными блестящими глазами. Лукреция стоит вдалеке, приобнимая рукой колонну лоджии.
Леонелло остается на том же коне, на котором выехал из леса, когда она гуляла. На сей раз к седлу не привязаны зайцы, вместо них только доверху набитые кожаные мешки и бурдюк. Лукреция избегает взгляда Бальдассаре.
Альфонсо сказал, что путь до
— До встречи, — прощается он. — До встречи, храни вас Бог!
Жеребец изворачивается на блестящих копытах, грызет удила и тянет голову к Лукреции, словно ему нужно взглянуть на нее и что-то передать; Альфонсо уверенно дергает вожжи, и конь фыркает, вырывается из жесткой узды, хочет побороть хозяина. «Зря стараешься, — мысленно говорит Лукреция. — Альфонсо тебе не даст поступить по-своему». И конечно, Альфонсо щелкает языком в предупреждение и натягивает узду посильнее.
— До встречи! — повторяет он.
Лукреция машет платком в неподвижном, влажном воздухе. Коней чуть заносит на выезде из виллы, и наконец скакуны пускаются галопом, цокая копытами.
Альфонсо нет весь день и следующий — куда дольше, чем ожидала Лукреция. Непонятно, хороший это знак или плохой. По ночам она закрывает спальню на щеколду и погружается в ровный сон без сновидений, раскинувшись на кровати крестом.
Она расспрашивает про мальчика-слугу. У него сломан нос и треснуло несколько зубов, но он идет на поправку. Лукреция просит давать ребенку маковый сироп и крепкий бульон, чтобы скорее выздоровел, а через Эмилию посылает несколько монет, чтобы покрыть расходы.
