Однако в ночь, когда раздается ужасный шум, она спит — сама не понимает, как уснула. Громкий звук вырывает ее из сна, как тонущего — из воды. Оказывается, она не гуляет по крытому переходу во Флоренции, а ежится в холодном, темном месте. На мгновение она теряется в беспросветной черноте, шарит вокруг. Альфонсо в кровати? В комнате? Руки касается лишь простынь и шершавый полог.
Отчего она проснулась? Лукреция вертит головой, ищет источник звука. Может, показалось?
Ответом ей служит высокий, отчаянный крик, исходящий из самых глубин души. Он вновь и вновь пронзает ночную тишину
Господи, что же случилось? Она вскакивает с постели, отдергивает полог, выходит за дверь. Во мраке салона к ней неуверенно шагает Эмилия — волосы служанки спутаны, лицо искажено страхом.
— Вы слышали? — спрашивает она.
— Да.
— Что это было?
Девушки хватают друг друга за руки. Камеристка дрожит, прижимает вторую руку к груди, словно пытается удержать рвущееся наружу сердце.
И снова крик, уже громче, а за ним слова:
— Нет, нет, нет!
Голос женщины, обезумевшей от страха. Лукреция бежит к двери, но Эмилия ее останавливает.
— Прошу, — рыдает женщина, — пожалуйста, нет!
Лукреция прижимается ухом к деревянной панели на двери.
— Кто это? — шепчет Эмилия.
— Не знаю.
— Что нам делать? Позвать стражу? Или?..
— Тсс! — Лукреция прислушивается.
— Прошу, прошу! — молит о пощаде женщина.
Лукреция нащупывает засов и отодвигает.
Эмилия, догадавшись о намерении госпожи, пытается ее остановить:
— Ваша светлость, нет, не делайте этого, вы…
— Пусти.
— Не ходите туда!
— Ей нужна помощь.
— Там что-то ужасное, а вы…
— Пусти, я сказала! — приказывает Лукреция.
Эмилия покоряется. Лукреция отодвигает засов, открывает дверь и выходит.
Сперва она различает лишь стук крови в ушах. Затем этажом ниже слышится возня, лязг оружия, и множество ног несутся сначала в комнату, потом прочь из нее, затем вверх и вниз по коридору. Гудят напряженные мужские голоса.
И вновь надтреснутый женский голос слезно умоляет:
— Пощадите!
Лукреция почти спускается по лестнице — узнать, кто эта несчастная, попробовать ей помочь, чем сумеет. Должен ведь быть какой-нибудь выход!.. Вдруг женщина отчетливо произносит:
— Альфонсо, пожалуйста!
Имя бьет Лукрецию по голове, каждый слог стучит по вискам. Альфонсо там? Он все видит? Пытается помочь? Или наблюдает, а то и участвует? Не может быть! Она ослышалась!
Женщина повторяет:
— Альфонсо, умоляю! Остановись!
Внизу хлопает дверь. И — тишина.
Лукреция стоит в коридоре, обдуваемая ледяным дыханием
Наутро
Завтрак оставляют под дверью. От привычного теплого молока с пожелтевшей сморщенной пенкой накатывает тошнота. Лукреция ставит нетронутую тарелку обратно на поднос.
Эмилия ходит на цыпочках, поправляет гобелены, вытирает пыль с картин, свертков с красителями, бутылок льняного масла. Клелия сидит в кресле у окна, неумело вышивает лепестки по краю халата Лукреции и время от времени тяжко вздыхает.
Лукреция посылает ее к Элизабетте: пусть спросит, не желает ли она прогуляться по террасе.
Вернувшись, Клелия сообщает, что к двери никто не подошел.
К середине тягостного утра к ним стучит слуга с нижних этажей и просит Клелию уложить платье с портрета в сундук, а еще передает, что Лукреции велели оставаться в комнате до особого распоряжения.
Лукреция подходит к нему.
— Почему я должна оставаться здесь? Кто распорядился?
Слуга низко кланяется.
— Его высочество герцог. Он глубоко сожалеет, что сам не смог передать свое пожелание, но…
— Герцог так сказал? Почему?
Глаза слуги испуганно бегают по комнате.
— Я… не могу сказать, госпожа, мне только поручили… — Запнувшись, он снова кланяется, красный от смущения.
Вот бы схватить его за рукав и вытрясти правду! Что все это означает? Но она лишь подергивает ткань корсажа, изображая спокойствие.
— Почему забирают платье? И куда?
— В
— Портрета? — Она поджимает губы, крепко задумавшись. — Можешь идти. Я сама принесу платье.
Краска сходит с лица слуги.
— Но его высочество велел…
— Я знаю, что он велел! Спущусь сама.
