Кроме печи здесь имелся и открытый очаг, способный вместить бычью тушу. Им-то пользовались аккурат редко, по случаю больших приемов, а потому большую часть времени очаг просто стоял, прикрытый темным промасленным полотнищем. Нашлось место и для пары массивных плит, для пантентованной фритюрницы Бигглера, занявшей свободный угол.
Пахло здесь маслом и специями.
Висели на крючках травы. Выстроились на полках медные кастрюли, самых разных форм и размеров. Устроились на своих местах лопатки и лопаточки, щипцы, двузубые и трезубые вилки и иной инструмент, порой весьма зловещих очертаний.
Главенствовала на кухне Йорга, женщина степенных лет и объемов, не оставлявших сомнений в том, что готовить здесь умеют.
- А я что, знаю? - она раздраженно смахнула со стола несуществующие крошки. - Вы, господин, у меня зазря спрашиваете...
На Кириса она столь старательно не смотрела, что у того поневоле зародились подозрения. Знает Йорга куда больше, чем говорит, но... ему не скажет.
Не доверяет.
И не только она.
Помнит и повешенного Берко, которого сама яростно называла проходимцем, требуя правосудия, и того, другого, чья вина у нее вызывала подозрения. И теперь боится, что, если произнесет хоть слово, это слово будет истолковано превратно.
Как знать, кого еще повесят, прикрывая хозяйские игры?
- Эта девушка работала с вами, - Кирис присел за стол.
Старый.
Вытертый. Впитавший множество запахов, он врастал в каменный пол кухни. А табурет поскрипывал. Вот именно этот табурет из полудюжины, сколоченных деревенским плотником. И ничем-то он от прочих не отличался, но поди ж ты, вечно попадался Кирису.
- Работала... работала она... свиристелка...
Телеса Йорги шевелились медленно, они то шли складками, комкая шерстяное платье, то распрямлялись, и тогда ткань разглаживалась, растягивалась, того и гляди грозила треснуть.
- Йорга, - Кирису удалось поймать взгляд. - Хозяин не желает скандала. А я не хочу, чтобы еще кто-нибудь погиб.
В этой женщине была кровь морских ведьм, как иначе ей к своим немалым годам удалось сохранить гриву иссиня-черных волос, без единого седого.
- Тогда. Раньше. Я просил его не спешить, - Кирис стиснул кулаки, смиряя пламя, которое рвалось наружу.
Он устал ждать.
Сколько лет?
Сколько лжи?
А главное, на сколько его еще хватит? У всего есть предел, даже у моря, что уж о людях говорить.
- Не врешь, - тяжко произнесла Йорга и велела. - Садись. Кормить буду. Садись, сказала... ишь ты, под смертью ходишь, а кобенишься.
Она шлепнула полотенцем по плечу, и Кирис смирился, подвинул затрещавший табурет поближе. А на столе появилась тарелка, из простых, не фарфор, но глина, пусть и глазированная, украшенная незамысловатой косицей... только косицей ли?
Руны переплетались друг с другом.
- Я сразу сказала, что ей здесь не место. Слишком... наивная.
Кувшин с молоком.
И кружка. Край сколот, но это сущий пустяк, так ведь?
Кусок мяса, наскоро обжаренный на углях. Печь ведь работает, стало быть, и угли имеются. Йорга посыпает мясо рубленной зеленью, солью и перцем. А следом льет соус, тягучий, кроваво-красный. Он острый и в то же время почти приторно-сладкий, отчего хочется пить.
Запивать мясо молоком?
Почему бы и нет.
И сухие пресные лепешки, которыми удобно подбирать соус, тоже пришлись в тему.
Йорга усаживается напротив. Под ней табурет молчит, хотя Кирису удивительно, как он вовсе оказался способен выдержать немалый вес кухарки. Она же подпирает подбородки ладонью, и те растекаются.
Йорга смугла.
Почти черна.
И на коже ее желтые камешки песчаника кажутся неправдоподобно яркими. Камушки нанизаны на нить, но та скрывается в складках плоти, и сами камни выглядят так, будто вросли в эту самую плоть. Может, так оно и есть.
Кирис слишком мало знает о ведьмах.
- Она мне родственница... дальняя... двоюродной сестрицы дочка. Та и прицепилась, возьми, мол, - Йорга крутит в толстых пальцах нить, и та течет, будто вода, ниже и ниже... берется из воздуха и уходит в землю. А сила молчит.
Сила Кириса не способна услышать ведьму.
...а их еще полагают пережитком прошлого.
- Я ей говорила, что в этом доме неспокойно, а она все одно... я отказала. Я ж видела, что девчонка не такая... что не приживется она тут. Добренькая чересчур.
- А быть добрым плохо?
- Добрым? Нет. А вот добреньким... добренькие люди думать не способны. А еще не понимают... третьего дня вот господин молодой закрылся. Стало быть, опять подурнело...
...а вот Мар о новом приступе ни словом не обмолвился.
Не знал?
Не счел нужным сказать?
И вот гадай теперь, то ли это маленькая ложь, то ли просто... совпадение?
- Я ей велела не трогать. Но она ж... голодный он... ему самое оно, когда голодный. Не зря жрецы постятся... набрала... поволокла поднос... чтоб поел, чтоб не страдал. Знамо дело, он ей и наговорил. А эта дурочка в слезы...
...и значит, виделись они во время, когда приступ отступил, если мальчишка вообще способен был разговаривать, но прекратился ли? Как знать, на что способен разум, которого тьма коснулась.
