— Я вот нет… то есть что его сперли, поверил. Но недавно… да… а я с ума схожу лет этак с десяти. Знаешь, каково это, каждый день вставать, не зная, убьешь ты кого-нибудь или нет?
— Не знаю.
У Кириса получилось догнать мальчишку.
Они добрались до края старого парка, который плавно перетекал в лес. Здесь было уже не сумеречно — откровенно темно. И в темноте этой влажной шелестели листья, что под ногами, что на ветвях. Дождь шел. Он прорывался сквозь дырявое покрывало листвы, чтобы сползти по веткам, напоить темные мхи и гнилые травы.
Кирис зажег светляка, но мальчишка покачал головой и попросил:
— Не стоит. Моя… сила не очень любит другую, — он поежился и чихнул. — Проклятье, а ведь действительно заболею…
— Сходи на кухню, попроси, Йорга тебе трав заварит.
— Старая ведьма… еще отравит.
— Тебя — нет.
— Даже так? Что ж… — он вновь чихнул и осторожно двинулся вперед. Теперь он не несся, но ступал, прислушиваясь к каждому своему шагу. И выражение лица стало таким… ищущим.
Кирис держался позади, надеясь, что в темноте, которая, к счастью, уже не казалась ему кромешной, он не потеряет подопечного.
Шаг.
И еще.
И старое дерево с кривыми ветвями. Его ствол белеет в темноте, поднимаясь из белого же камня. На дереве не осталось ни одного листа, и выглядело оно, честно говоря, отвратительно. Но Йонас, опустившись на колени, нежно провел по стволу ладонью. Потом коснулся камня и скривился:
— Здесь, — сказал он. — Ее убили здесь. Сначала перерезали горло, а потом… поищи…
Он взял палочку и поковырял плотный полог листвы. Вытащил что-то… осклизлое, вязкое с виду и стряхнул.
— Вот и глаз…
Кириса замутило.
— Кстати, — Йонас сел в кучу прелых листьев, вытянул ноги и закрыл глаза. — Здесь хорошо. Настолько хорошо, насколько это вообще возможно… помнишь, я тебе рассказывал про предыдущего папенькиного секретаря? И его здесь убили… и тело тоже закопали неподалеку. Все тела закопали неподалеку.
— Покажешь?
Сауле пела.
Сильный голос ее наполнял дом, и не были ему преградой ни стены, ни тонкие двери. И ладно бы оперу пела, но нет, портовую пошлую песенку.
Матерную.
Она сидела в холле, забравшись с ногами на белый кожаный диван, сунув под голову расшитую подушку, и пела. В одной руке Сауле держала бутылку коньяка. Во второй — соленый огурчик, с которого капало на белый диван, но это обстоятельство нисколько ее не смущало. Белая мужская рубашка шла ей, подчеркивая огненную красоту, а вот чулки в сеточку казались пошловатыми, как и алые подвязки, которые крепились к алому же поясу для чулок. Нижнее белье, что характерно, того же вызывающего алого цвета, поблескивало драгоценными камнями.
— А… это ты… мышь серая… рыжая, — Сауле помахала бутылкой. — Выпьешь?
— Спасибо, воздержусь.
— Не будь занудой.
Рута, державшаяся за моей спиной, отступила, а после и вовсе опрометью бросилась наверх. Кажется, встречаться с пьяной теткой ей не хотелось.
— Племяшечка… такая очаровательная девочка… умненькая… это плохо. Умным девочкам приходится думать, а когда начинаешь думать, голова болит.
Сауле покачала ногой, и туфелька, державшаяся лишь на носке, шлепнулась на пол.
— Упс… мою матушку не видела?
— Нет.
— Странно… наверное, опять в теплицах своих пропадает. Как думаешь, кого отравит первой? Тебя или меня? Ты ей надоела, да и я тоже… и Лайма. Хитрая сучка.
— Почему?
Сауле приложилась к бутылке, сделала глоток и не по морщилась.
— Потому что… Марику кажется, что его женушка вся такая… несчастненькая… сохнет по нему… до сих пор… а что любовники, так это от женской тоски. Он у нас очень самолюбивый. Ты заметила?
— Заметила.
— Садись куда, — Сауле махнула рукой с огурцом и поморщилась, когда влажная капля шлепнулась ей на нос. — Поболтаем, а то тоска смертная… тебе мой женишок как, глянулся?
— А тебе?
— Зануда. Благородная зануда. Вот как так получилось, что благородство осталось лишь среди таких, как он? Мы ведь эйты… опора и надежда… — Сауле явно кого-то передразни вала. — Его мой братец схарчит и не подавится. И тебя… что он тебе пообещал, что ты из своей норы высунулась?
— Развод.
— Думаешь, даст?
Я промолчала. Чем дальше, тем больше у меня возникало сомнений. Нет, документы имелись, они остались на Ольсе, а там чужаков не бывает, а уж тайник с камнями и вовсе скрыт от посторонних глаз.
— Прикидываешь, где он тебя наколол? Не пытайся, не угадаешь… скотина он. Редкостная. И ублюдок. Мне вот тоже обещал… не важно.
Она села и икнула.
Прикрыла рот рукой, но вновь икнула.
— Кажется… я слегка… перебрала… ты не слушай Марика… он хорошо поет, красиво… он знает всех нас… отлично знает… изучил, тварь этакая… каждому скажет, что хочет услышать… подцепит… будет трясти обещанием, что морковкой перед носом. А ты станешь прыгать, из шкуры вон лезть… сама не заметишь, как запутаешься. Хочешь, расскажу секрет? — Сауле поманила меня, и я наклонилась. — Ему нельзя верить! Совсем нельзя!
— Опять нажралась, — голос Мара заставила нас с Сауле отпрянуть друг от друга. Она зажала рот рукой, а в глазах появился… страх?
Она боялась?
Впрочем, он ушел, зато Сауле подняла бутылку.
