Отец, неподражаемый, умопомрачительный отец, теперь ты – сказочный принц-триумфатор из мира легенд; ты, чье имя открывало любые двери; ты, перед кем провинциал, приезжий, гений, женщина, мудрец и художник становились или учениками, или обожателями; ты был солнцем, к которому тянулись души от Буэнос-Айреса до Нью-Йорка, от Байройта до Эдинбурга, и ты победил в той борьбе, которую я в младенчестве, в детстве, в зрелости, в преддверии встречи со смертью наблюдала своими глазами и, кажется, понимала только я одна; тысячу раз ты подчинял своей воле злую судьбу, а потом еще тысячу раз. Рядом с тобою все мысли становились ясными и последовательными; тебя озаряли мягкое изящество, улыбка, благородство, красота, успех, счастье. Ты смеялся, повторяя: «Строим планы, бинтуем раны». Ты исцелял людей, ведь это так? Ты не верил в Бога, но всюду был проводником Его могущества. Преклоняю перед тобой колени, мой отец, мой признанный наставник.
(Одно уточнение: до встречи со смертью ей было еще очень далеко.)
Через два дня она пишет мадам Бюльто, литературно одаренной хозяйке салона, которая без малого двадцать лет оставалась приятельницей (если не больше) ее отца: «Мы были попросту единым целым». А на следующий день более пространно объясняет своему мужу Эдуару Бурде: «Он меня дополнял до образа Катрин-победительницы. Он весь был соткан из счастья и успеха, а я – воплощенное страдание; он походил на некое переложение меня самой, наполненное радостью». Если у Бурде и были сомнения относительно причин их неудачного брака, то по прочтении этих слов, надо думать, сомнения развеялись.
Мадам Бюльто, со своей стороны, прислала Катрин одно из тех горьковато-слащавых писем, какие время от времени получают скорбящие. Катрин всегда жаловалась на безразличие отца. Мадам Бюльто объясняет, что эта
Отпевание состоялось во вторник, 18 июня, в протестантском храме Искупления на авеню де ла Гранд-Армэ. Высший свет Парижа прощался с покойным, тогда как низшие сословия прощались со слухами о том, что покойный умышленно сделал налогового инспектора импотентом, чтобы без помех спать с мадам Машю. На другой день после смерти мужа Тереза (которая, как и Катрин, осталась в Монпелье – обе разом занемогли) писала старшему сыну:
Траурный кортеж Поцци на фоне Триумфальной арки
Жан, это страшная трагедия. Я его разлюбила, и тем не менее сердце рвется на части… Пытаюсь забыть все кошмарные годы и вспоминать лишь самое начало, когда мы с ним были счастливы.
В одном из следующих писем сказано:
Он так боялся смерти, и его последняя агония… в отсутствие родных… и тем более без
Поразительное великодушие жены на этом не заканчивается:
Доводилось ли тебе слышать о мадам Ф.? После двадцати лет их полного счастья она, должно быть, убита горем. Мадам Готье сказала Кат[рин], что м-м Ф. относилась к твоему бедному папе с неподдельным обожанием. А он так любил, когда его любили!
