…Над ночной Москвой стоял дым костров от новой инквизиции. Это в архивах и книгохранилищах жгли документы «врагов народа», их письма, стихи, портреты, романы. В отличие от мрачного средневековья это делалось тайком, вдали от глаз.
Жестокость, одетая в тогу ревнивой и страстной воительницы за «чистоту партийных рядов» и высшие моральные принципы, усваивалась не сразу, но усваивалась. Прошло совсем немного времени, и строитель социализма стал дышать ею как воздухом. Он уже не замечал ее, как не замечают сам воздух.
Жестокость — черта характера народного. Откуда она? Где истоки? Бесконечные усобицы раннего средневековья, средневековья позднего, набеги иноземцев, трехсотлетняя татарская кабала, крепостничество и царское самодержавие, — есть от чего ожесточиться душе. Истоки жестокости Ивана Грозного или Иосифа Сталина надо искать в их ущербном детстве. И характер россиян, покорно-раболепный и разнузданно-жестокий, зародился не в детскую ли пору народа, в средние века?
Это народ крайностей. Если восстания, то с истребительными войнами, бессмысленными жертвами, реками крови. Если послушание, то исступленное. Какой еще народ цивилизованной Европы способен так обожествлять тиранов, так истово благословлять кнут?
В начале прошлого века сложил поэт эти строки. В каком веке они устареют?
А кнут неизбежно порождает страх.
Сталин научил своих подданных молчанию. Он отнял у них даже то, что отнять у человека нельзя — право на скорбь.
Он лишил детей возможности оплакивать родителей. Но и этого ему показалось мало. Он заставил радоваться казни близких и публично отрекаться от них. И приветствовать наши замечательные Органы. И ликовать. И славить Отца Родного. Только ради этого могло прерваться всеобщее молчание.
…У Анны Ахматовой убили мужа, забрали сына.
Не будешь, Анна. Не дадут.
Никому не дадут.
Так и жили — в молчанье нелюдском, страхом скованные.
Раньше страх мучил каждого в отдельности. Теперь же страх стал всеобщим. Люди слились в едином, всепроникающем страхе, он стал как бы средой обитания, частью воздуха. Боялись всего и всех. Боялись соседей по дому, дворников, собственных детей. Боялись сослуживцев, дрожали перед начальниками и подчиненными. Боялись упущений в работе, ошибок. Но того больше — боялись отличиться успехами.
Там, наверху, тоже боялись. Иной партийный или правительственный пост напоминал воронку от взорвавшегося снаряда, только что уничтожившего человека. Вновь назначенный министр (член ЦК, секретарь обкома, предгорисполкома) прячется — работает в свежей воронке в надежде, что теория вероятности не подведет: вторично снаряд в эту точку не должен попасть. Но Сталин не признавал теории вероятности, он вообще никаких теорий не признавал… В тридцатые годы по его приказам из одного руководящего кресла отправляли на плаху трех, четырех, а то и более начальников.
«В министры не суйся — их стреляют…»
Сталин учредил повальную слежку за всеми «соратниками» и их женами. За детьми тоже.
Одними из первых о снятии с поста кого-либо из малых вождей узнавали московские арестанты. Этот парадокс легко объясним: следователи убирали со стен своих кабинетов портрет члена ПБ, — значит, еще один партсановник стал клиентом Лубянки.
Не сразу удалось Сталину внедрить страх в верхнем эшелоне власти.
…Однажды Екатерина Ивановна Калинина, супруга марионеточного «президента», неосторожно обронила несколько нелестных слов о генсеке. Ее подруга Остроумова, в прошлом стенограф партсъездов, потом — секретарь одного из сибирских горкомов, согласно кивала головой. И не только кивала, но и сказала что-то в тон.
Они были не одни — втроем. Третья и донесла.
Остроумову взяли в проходной Троицкой башни Кремля. Вызвали зачем-то из дома и взяли. На Лубянке предъявили дословную запись крамольного разговора. Она поначалу отказалась, но следователь нажал:
— Зачем упорствуете? Екатерина Ивановна уже во всем призналась.
Что ей оставалось делать, неопытной?..
Ее отправили в лагеря — вслед за президентской женой.
Ну, а угрызения совести? Неужто никто, ни один управитель не тяготился красной рубахой палача? В своем ли они были уме?!
В своем. Очень даже в своем.
…Однажды утром Яков Натанович Бранденбургский посмотрел на свои руки.
— Капает… Капает!.. Капает!!..
— Яшенька, что с тобой? — всполошилась жена.
— Разве ты не видишь? С пальцев капает. Кровь капает, капает, капает…
Яшу увезли. Член Верховного суда СССР Яков Бранденбургский оказался не в своем уме.
Умер он в психиатрической больнице.
