Когда Джек скрылся за поворотом коридора, Арсений в секунду взлетел по лесенке, ворвался в комнату. Захлопнул дверь, схватил с тумбочки шкатулку. Понятно было, что Джек не просто так ошивался у его двери: он не дал возможности Кукловоду, даже если тот что-то заметил, втихую стащить содержимое шкатулки. Внутри футляра и впрямь обнаружился фонарик. Вокруг цилиндра рукояти оказалась обмотана почти незаметная тонкая полоска исписанной бумаги.
По привычке уже оглянувшись на камеру (динамик продолжал тихонько шипеть), Арсений отключил верхний свет, прямо в одежде забрался под одеяло и включил фонарик. Под одеялом было душно. Тихонько ругаясь себе под нос, он пристроил фонарь и развернул бумажку. Сильно прищурился. Внутри знакомым корявым почерком значилось:
Часть схемы, которую вы нашли, очень похожа на схему бомбы. Надо ещё перепроверить. Если это так, нам чертовски повезло. Я не знаю, кому можно доверять, кроме тебя. Дженни добрая, но может испугаться и рассказать кому-нибудь, так что не говори ей ничего. Отдельные части бомбы я смогу собрать, обрывок неплохой, знаний хватит. А вот соединить их можно только по оригинальному чертежу. Короче, если есть один кусок, должны быть ещё! Если мы их найдём и восстановим чертёж, то мы просто вынесем дверь в прихожей! Маньяк ничего не сможет сделать, ничего! Но всё должно быть тихо. Приходи завтра в подвал ночью.
Некоторое время он лежал неподвижно, раз за разом перечитывая записку. Бомба. Схема, клочки которой валяются где-то в доме.
Свобода.
Динамик снаружи зашипел чуть громче. Арсений выругался уже вслух и с чувством.
Но маньяк продолжал молчать. Динамик шипел – и всё. Тишина. Арсений разорвал записку в мелкие клочки, а их ещё и перетёр между ладонями.
Только после этого выбрался из-под одеяла. Включил свет, остановился посреди комнаты.
У стенки замер его «мольберт», накрытый куском ткани. В беспощадном тусклом свете люстры складки ткани и замершие рядом на тумбочке инструменты сами казались нарисованными.
Нервное напряжение, точившее весь этот день молчания, наконец нашло выход.
– Если ты так этого хочешь… – заговорил Арсений, кидая злобный взгляд на камеру (впрочем, злобным он был только первую секунду, по инерции). – Я тебя нарисую, маньяк. Я тебя на холст из преисподней вытяну, мало не покажется.
Он резким движением развернул стул с заготовкой к камере, так, чтобы Кукловод мог всё видеть. Плевать на свет, он сумеет пристроить лампу – собственно, следующие две минуты ушли на это. Наклонив абажур так, чтобы свет падал ровно под его руку, уводя тень от неё за пределы холста, куда-то на стену, он хлопнулся на табурет.
Рука жадно потянулась к кисти. Выдавленная краска, в каждую горошину по капле растворителя, совсем чуть-чуть, только угадать пластичность, и – вперёд, щетиной кисти, жёстким волосом грубые, тяжёлые мазки – резкими полосами багровые шторы, тёмный пол, свет от свечей в тяжёлом витом подсвечнике – его несколькими взмахами, касаниями, как и взблёскивания в бронзе. Собственно свечные отсветы, – свет этот, выхватывающий маньяка. Теперь не так, как в первом наброске, теперь он лежал, слегка отвернувшись к спинке дивана. Взгляд устремлён на неё же, отведён вглубь тени, и усталая скука на его лице должна была быть только первым впечатлением, только виной полумрака, который мягкими пластами – пришлось сменить кисть – растворял в себе пространство, уходя в тяжёлый тёмный багрянец шторы.
И это был обман зрения, ширма для взгляда, скользнувшего поверх. Но если приглядеться – если приглядеться чёрт его, Кукловод, сука такая… да. Чуть отчеркнуть тенью, чуть темнее… сука такая, ухмыляется. Он торжествует, он счастлив, он упивается тем, что маленькая безвольная марионетка без натяжения нитей может только стоять на коленях, опустив безликую деревянную голову.
Куклу свет выхватывает ясно, лакированное дерево блестит мёртво… мёртво, сказал нет в нём жизни, белым, ещё раз… под руку попадает всё не то, весь ворох выдавленных, измазанных тюбиков с отпечатками пальцев, и вот, наконец…
…мёртвый свет.
А в тени, на подлокотнике дивана, сидит второй. Он неподвижен. Он – ворох тёмных мазков, наклонившись, взлохмаченные волосы, скрещенные на коленках руки. Лица пока нет, Арсений не смог найти, ещё не смог угадать, мало было времени. Потому он – только ворох мазков, тень, незамеченная Кукловодом в его торжестве, лишённая имени, притворно-покорная до срока, забытая – если смотреть бегло, её как бы и нет.
