И потому о ней – рано. И потому Арсений берёт с тумбочки другую кисть и снова принимается за маньяка. Тяжёлая бронза подсвечника мерцает, отбрасывая смутные блики на тёмный бархат шторы. Тень уходит вглубь, стирая цвета к краям пространства. Маньяк тоже отбрасывает тень, он реален. Он держит покорную марионетку. От расслабленных пальцев, в которых покоятся нити, падает тень, хотя сами эти пальцы ещё – только несколько светлых мазков тонкой кистью, скорее игра воображения. Складки на одежде – он смял, метаниями ли по дивану, неудобной позой, или чёрт его пойми что он там делал, он реален, реальны тени и свет, реальней стало бы, быть может, только его отражение в зеркале.
И Арсений уже не понимает, где картина, а где – он. Не его желание ведёт кистью, не его реальность в этих подсунутых красках, не его стремление быть, как художника – вот, сейчас, ещё чуть мягче тени, ещё чуть сгладить первые, грубые, основные широкие мазки, ещё чуть объёма руке, ещё чуть темнее петли нитей между пальцев, ещё чуть потаённее и тяжелее усмешка едва раскрытых губ, чуть глубже тёмный блеск взгляда, и вечный голос из динамиков обретёт свою реальность, прорвёт эту хлипкую грунтованную ткань и окажется здесь, в этой комнате, – Арсений отбросил кисть параноик чудится оглядываясь, уже зная, что не показалось – шаги на лестнице.
Он медленно вытирает руки тряпкой, смоченной растворителем, не спеша поднимается; шаги на мгновение смолкают, потом дверь открывается.
Этот полутёмный коридор…
Не для этого ли Кукловод отключал каждый раз свет по ночам? Не для того ли, чтоб однажды идти, перетекать шагами из одного бледного пятна в другое, слушая, как каждый глухой стук подошвы приближает к цели? Коридор, расплывчатые – как живые – тени, всё аккомпанирует ему.
Это – пик триумфа. Джон загнан так далеко, что уже и не осознаёт реально происходящего, не видит, не слышит, не скользит невидимой тенью по глади сознания Кукловода. Он – спит, глубоко, как забывшийся горячечным бредом умирающий хоть бы, хоть бы человек.
Эта дрожь нетерпения… Холодящий сквозь ткань кармана металл – презент любимой игрушке, всё ещё холодный, несмотря на время, проведённое возле тепла живого тела. Кто сказал, что холод успокаивает?
Эти шаги, мерные и спокойные – как не его, не ему, взбудораженному, шагать так медленно, отмеряя оставшееся до портрета время негромкими перестуками.
И входить-то сразу не хочется. Миг до прикосновения к дверной ручке – это ли чувствовали выжившие в первом акте, открывая заветную дверь прихожей? – сладкий, дрожащий маревом перед глазами миг до обретения свободы.
Обвести пальцем выпирающую сквозь ткань рукоять – металл всё ещё холодный. Подушечка пальца перетекает выше, к поясу, где приятно оттягивает ремень кожаная сумочка-футляр, гарантия его безопасности.
Вот он, невообразимо телесный в переполняющих ощущениях, стоит у потемневшей, в чернильных пятнах двери.
Вот – ручка, ласково прижавшаяся к ладони холодным металлом.
Скрип двери громче, торжественнее любых вычурных маршей.
Вот – фигура у импровизированного мольберта.
Губы Кукловода растягиваются в вежливой приветственной улыбке.
Дверь щёлкает, закрываясь. Механизм блокирует замок. Небольшой карманный пульт, напрямую связанный с общей консолью – гениальная задумка Джона. Он – мямля, но в технике смыслит.
Смыслил.
Ладонь скользнула по ручке, прощаясь, и Кукловод обернулся к непосредственно хозяину комнаты.
– Здравствуй, Арсень.
Медленно, не спуская глаз с явленного воплоти особнячного божества, Арсений обошёл стул с картиной. Разум отчаянно вопил – вот он, супостат, хватай, что успеешь, и нападай; он даже послушался на миг, дёрнулся к лампе, закреплённой на спинке кровати.
Его остановил голос Кукловода. Не тот, хрипящий в динамиках, но всё же далёкий. Страшный, холодный, насмешливый. Похожий на небрежное скольжение отточенного лезвия у горла.
– Арсень, не советую. Ты думаешь, я этого не предусмотрел?
Он как бы невзначай скользнул ладонью в карман. Выяснять, что у него там в кармане, не особо хотелось.
Арсений выпрямился, быстро облизнул пересохшие губы. Страха не было. Только странное, сносящее крышу ощущение нереальности происходящего.
– Давай выясним две вещи, – заговорил он хрипло, делая полшага вперёд. Рука маньяка ещё глубже погрузилась в складки плаща. – Первое – я не сплю. Так? – Он дождался насмешливого кивка. – И второе… Ты знаешь, что я попытаюсь напасть. И что не оставлю попыток. Что…
Кукловод медленно прошёл вглубь комнаты. Арсений следил за ним не отрываясь, за каждым движением. Маньяк опустился на кровать, в тени лампы, небрежно закинул ногу на ногу. Он едва заметно улыбался.
