– Я знаю, – заговорил негромко. – И у меня наготове не один способ успокоить непокорную марионетку. В лучшем случае ты проваляешься без сознания несколько часов… но вот беда: навсегда лишишься возможности избавиться от своего наваждения. Ты ведь… – тёмный взгляд прошёлся по нему, почти ощутимо, – жаждешь завершить картину. Днём исчиркиваешь листы набросками. А ночами ворочаешься в этой, – он слегка похлопал одеяло ладонью, не отрывая взгляда от Арсения, – кровати, бормочешь о тенях, о красках, обо мне, бредишь, ты сжимаешь пальцы, хватаешь несуществующую кисть, облизываешь губы… как сейчас. То затихаешь, то снова… а под утро почти стонешь. Мечешься, умоляешь… Чтобы у тебя получилось. Она тебя измучила, эта картина, да?
Последнее было сказано почти заботливо. Он хорошо играл.
Арсений, ощущая, что не в силах оторвать взгляда от лица маньяка, медленно отступил, наткнулся на табуретку. Сел не глядя.
– Должен признаться… – пересохший язык с трудом ворочал слова, и оттого получалось невнятно, – я польщён. И за чем ты больше всего любишь наблюдать, а? Если хочешь, я могу раздеваться на камеру в следующий раз. Мне не сложно, а если тебе так нравится…
– Ты забываешься, марионетка. – Маньяк откинулся на спинку кровати и теперь сидел в три четверти к нему. Но взгляда не спускал. Вцепился им жадно. Выжидающе. – Мне стоит только пожелать, и ты окажешься не более чем сломанной куклой.
Марионетка на картине
Арсений понял, что они подумали об одном и том же. Деревянная кукла, стоящая на коленях. Лишённая возможности двигаться без натяжения нитей.
Жестокая аллегория.
– Я так не думаю, – вырвалось прежде, чем успел подумать.
– Ты художник, Арсень, – маньяк полубезумно усмехнулся. – Вопреки привязанностям, обещаниям, здравому смыслу. Это сильнее тебя. Не делай жалких и бессмысленных попыток сопротивляться своей же природе.
Арсений, почти не слушая, повинуясь мощному, сметающую всякие разумные доводы инстинкту художника, уже впивался взглядом в очертания его тела, схватывал памятью черты лица. Рука потянулась к оставленным кистям. Если до этого были ещё мысли – как-то атаковать, связать проводами, замотать в одеяло, заорать, чтобы разбудить обитателей, живущих поблизости, на крайний случай – теперь их не осталось.
Если б у меня не было чем… я отдал бы всю кровь
– Приступай, – приказал Кукловод.
– Разденься, – выхрепел Арсений, не узнавая свой голос. – Мне мешают твои шмотки. И ляг головой к шкафу. На подушку.
Не кровь душу бы продал
Он подвинул табурет, развернул стул к кровати. Минута, пока перестраивал положение лампы, пока носился между картиной и тумбочкой – поправлял вторую лампу, ища нужный угол освещения, жалкое подобие того, что должно было быть на картине, но ждать он был не в силах.
Вернулся, отбросил табурет.
Он рисовал стоя
Всегда
Кукловод полулежал, почти как нужно, но из одежды снял только верх – что там, неважно, тёмные тряпки у его ног, – оставшись в лёгкой рубашке.
– Рубашку могу расстегнуть, – предупредил холодно, – не более.
– Хватит.
Больше они не говорили. Ровный свет ламп делал время бесконечным; чудилось, оно впитывалась тяжёлым запахом краски в грунт, ложилось неровными мазками, обретая пугающую вещественность лежащего напротив человека. Будто в мире не было ничего, кроме маньяка, этого холста и красок, плотного и душного запаха растворителя, кистей, сменяющихся в его руках.
Арсений пластал свою модель взглядом, хватал, вглядывался до рези в глазах, не выдержав, хрипел приказы – чуть повернуть голову, опустить руку; подходил сам, забывшись, мял складки покрывала, добиваясь хоть иллюзии правдоподобия – но тогда Кукловод неизменно предупреждающе тянулся рукой к чехлу на поясе, и Арсений скоро оставил попытки.
В остальное время маньяк не спускал с него взгляда. Взгляд был тяжёлый и тёмный. Он требовал, но почему-то не торопил. Всякий раз, когда Арсений отрывал взгляд от холста – каждые три-четыре секунды, в которые рука с кистью жила сама по себе, Кукловод следил за ним.
– Сдвинься чуть в тень… Да, так.
Кисть ткнулась в серо-багровое пятно на палитре. Взгляд впился в пространство за плечом маньяка.
Арсений тыльной стороной руки стёр ползущую по виску каплю пота.
В комнате было жарко. Волосы уже были сырые, как и одежда, только пальцы, сжимающие кисть, оставались сухими. Приходилось промокать рукавом лоб и верхнюю губу. Он расстегнул рубашку, потом вовсе содрал и швырнул в угол, оставшись в майке. Воздуха не хватало, от запаха краски в голове стоял туман.
– Ещё чуть… Или подожди, сдвинь лампу… К углу. Хорошо.
Кукловод послушно лёг обратно, снова впиваясь в него взглядом. Арсений в очередной раз откинул со лба слипшиеся влажные пряди волос. Перевёл взгляд с модели на картину. В беспощадном свете лампы терялись цвета, рисовать делалось всё тяжелее.
Но, кроме этого…
Он нахмурился. Кисть замерла у правой стороны картины и была отложена на тумбочку.
– Прости великодушно, – заговорил Арсений, выходя из-за стула и останавливаясь у спинки кровати. – Я не могу рисовать дальше.
