– А ты-ы-ы… никак… фе… фетишуга… – едва слышный шелест над ухом. Оказалось, Кукловод и не заметил, как почти вплотную приблизил лицо к ране – вот почему запах стал таким сильным.
– Ты не поймёшь, марионетка, – с трудом преодолев желание попробовать кровь на вкус, Кукловод отстранился. Нож прошёлся вскользь, не особо хотелось смотреть, что он режет. – Ни ты… никто из вас… Вы все… – кровавые полосы, остриё по ткани майки, как будто не чуя, разрезает и впивается, впивается в кожу, выпуская наружу алые капли, потёки, – чем заслужили жить и быть живыми? Чем заслужили… – он сдавил самую глубокую рану, ту, на плече, пальцами, вызывая новый ручеёк крови, – вот это, а?! Своё тело, свои кости и мышцы?! Что вы знаете о ежедневной борьбе даже не за свободу – за право, за возможность быть собой?!
Неизвестно как получилось не прокричать последнюю фразу. Под конец Кукловод, всё это время стискивающий рану, был готов убить: просто взять и вогнать нож между ребёр марионетки. Если бы Арсеню повезло это пережить, он умер бы от потери крови чуть позже. Или от заражения. Или… от чего ещё умирают, это Джиму виднее.
Арсень смотрел на него затуманенным взглядом. И там, в этом взгляде, можно было разглядеть остатки сознания. Арсень боролся. С отупляющей властью наркотика, с болью. Это раздражало, это заставляло растущую внутри ярость вздыматься с удвоенной силой, медленно закипать…
Пришлось отбросить нож, чтобы ненароком не сорваться.
Отбросить, скорчиться, упереться ладонями – одной окровавленной – себе в колени.
Дыхание шумное.
– Нах-хдо… ш-шкак… пр-няло-то… те-е-хбя…
Кукловод выпрямился и замер. Он готов был поклясться, что Арсень умудрился растянуть непослушные, онемевшие губы в подобие ухмылки.
Прежде, чем добралось осознание, он уже врезал по физиономии наглеца. От удара голова подпольщика мотнулась назад, глаза закрылись. Потом он согнулся, наклонившись – если б не ремень, рухнул бы на пол лицом вниз. Кукловод толчком в грудь резко откинул вялое тело назад, чтобы опиралось на кроватную спинку. Теперь в свете лампы было видно – на губах Арсеня вздулось несколько кровавых пузырей, из уголка потянулась тонкая тёмная струйка крови.
Кулак саднил.
Подумав, Кукловод ударил подпольщика ещё раз, но уже слабее. От этого становилось немного легче.
Становилось. До тех пор, пока Арсень слабо не помотал опущенной головой. С приоткрытых губ, смешиваясь со слюной, на ковёр капала кровь.
– Альщ-ща… щальш… па-иликчал-ло… ти-ибе…
Искушение добраться до ножа и заткнуть подпольщика навечно стало совсем уж сильным. Но Арсень больше не говорил. Кровь из надрезов продолжала сочиться, пропитывала ткань майки, блестела в ламповом свете, застывала тёмными потёками на руках.
Кукловод коснулся носом основания шеи Арсеня. Провёл вверх, жадно вдыхая запах крови, вплетаясь пальцами в сырые волосы подпольщика, прямо у корней.
Пахло кровью. Кровь пахла свободой и жизнью.
Да, Арсень был куда свободнее остальных марионеток. Всякий раз, когда приходилось наблюдать через мерцание мониторов… Свобода билась внутри этой марионетки, ярилась, сверкая, в тусклом свете здешних ламп, выплёскивалась, заражала остальных обитателей…
Кровь и свобода. Два пьянящих, туманящих разум аромата.
А теперь, после наркотика, Арсень походил на сломанную куклу.
Кукловод провёл пальцами свободной руки по разбитым губам марионетки.
Арсень не реагировал – ни на прикосновение к губам, ни на то, что средний палец Кукловода, скользя в крови, чуть оттянул губу книзу.
Кукловод провёл кончиком носа по его подбородку, огладил им скулу.
Слизнул уже слегка подсохшую дорожку крови с плеча.
Внутри – только прислушаться, страшно, что-то уж совсем невообразимое, будто наружу что-то рвалось, заставляло рёбра ходить ходуном от рваных вдохов-выдохов, заставляло дрожать диафрагму, даже сердце, до того спокойное, сокращалось рывками. Проверяя, Кукловод скользнул языком по влажной дорожке, оставшейся от предыдущего движения языка.
Дрожь усилилась.
Он отстранился.
Асень не двинулся. Ни разу.
Взгляд из-под полуоткрытых век – бессмысленный, мутный. Наркотик выиграл.
Это было неинтересно.
Этот Арсень не способен говорить с ним. Ни язвить, ни реагировать как нужно.
Кукловод слегка дрожащими пальцами снял со спинки кровати ремень, освободил руки марионетки, тут же безвольными плетями упавшие на пол. На запястьях – красные линии перетяжек.
Он встал, отвернулся. Отошёл к мольберту, стараясь дышать глубже – нутро будто взбесилось, особенно сердце.
Кукловод подвинул лампу ближе. Теперь он впервые видел свой портрет – так овеществлено и близко.
Он – сам, живой, полулежит на странном предмете мебели, марионетка эта… Как Арсень сейчас, согнувшаяся, безвольная, с опущенными руками.
Да, на картине Кукловод. Во всём – он, он чувствует себя в отношении к марионетке и её провисшим нитям, в наклоне головы и положении рук.
Это – он.
– Ты дорисуешь его, Арсень, – прошептал он, даже не стал выглядывать из-за картины, просто обратился, – ты – дорисуешь. Но позже.
