Однажды, зимой 1974 года, Виктор позвонил в одиннадцатом часу ночи и попросил меня к телефону. Жена сказала, что я лежу в госпитале. Напомнило о себе ранение. Виктор спросил, когда можно меня навестить и попросил продиктовать адрес госпиталя. В этот момент внезапно прервалась связь. Бывает. Жена подождала. В течение пятнадцати минут не было повторного звонка, и жена позвонила Некрасову. Телефон все время был занят.
На следующий день зарубежные радиостанции сообщили, что накануне ночью КГБ начал обыск в квартире Некрасова.
После выписки из госпиталя я пришел к Виктору. Он рассказал, как во время телефонного разговора с моей женой вдруг прервалась связь, и в тот же момент настойчиво позвонили и застучали в дверь, как четыре офицера КГБ всю ночь допрашивали и шарили в его квартире.
Я разозлился, узнав, что Виктор даже не потребовал предъявить ордер на обыск квартиры, а его удивило, что я вообще говорю о соблюдении каких-то законов.
Он не видел смысла сопротивляться подобным образом. Он устал.
Устал воевать с советской властью, с ее органами принуждения, с ее аппаратом лжи, со спилкою радянськых пысьменныкив, из которой его уже исключили.
Он страшился оторваться от родной земли и завидовал евреям, уезжавшим в Израиль.
Офицеры КГБ не нашли рукописи рассказов «Король в Нью-Йорке» и «Ограбление века». Но у меня есть веские основания полагать, что в их фонотеке хранятся эти рассказы в блестящем исполнении автора.
Слушать «Голос Израиля» в Киеве было занятием бессмысленным. Ни одна зарубежная радиостанция не глушилась так основательно и добросовестно, как «Голос Израиля». Еще бы! Есть ли во всей вселенной большая опасность для Советского Союза, чем грозное государство Израиль? Что там Соединенные Штаты совместно с Китаем! Израиль — вот она самая могучая сверхдержава!
Поэтому мы почти никогда не включали приемник на волне Израиля.
Но 29 сентября 1976 года сквозь вой глушителей и треск помех к нам прорвался такой знакомый, такой родной голос Виктора Некрасова. Из Израиля!
В поселении в Галилее бывшие киевляне отмечали тридцатипятилетие трагедии Бабьего яра. Из Парижа к ним в гости приехал Виктор Некрасов.
А в Киеве, где соцреалистическая глыба памяти «жертв Шевченковского района» стояла на месте несуществующего памятника десяткам тысяч евреев, уничтоженных в Бабьем яре, мы, мечтавшие об Израиле, слушали прорывавшуюся сквозь помехи взволнованную речь друга.
Спустя четырнадцать месяцев мы приехали в свою страну.
Есть в медицине такое понятие — патогенез. Это цепь причинно-следственных звеньев, приводящих к состоянию, которое мы называем болезнью.
В этой главе, заключающей книгу о моих учителях, я постарался не быть врачем, и не анализировать состояния, вызвавшего недоумение моих друзей.
Когда в 1979 году Виктор Некрасов приехал в Израиль, мне не хотелось встретиться с ним, как, вероятно, ему не хотелось увидеть меня. Достаточно того, что я знаю причину этой болезни. Стоит ли говорить о ней?
Сорок два года назад я впервые прочитал «В окопахСталинграда».
Я полюбил писателя, создавшего эту книгу. Я не знал, что когда-нибудь встречу его, что мы станем друзьями, что потом пути наши разойдутся.
Действительно, это не имеет значения. Сорок два года назад я полюбил писателя Виктора Некрасова навсегда. 1987 г.
Портреты учителей. Эта скромная книга не содержит всех достойных портретов. Вероятно, ее следовало начать с портрета воспитательницы детского сада. Я четко помню ее возмущенное лицо, когда меня, пятилетнего ребенка, укусила гадюка.
— В детском саду двести детей. Все дети как дети. Почему никого не укусила гадюка? А именно тебя должна была укусить гадюка! — негодовала она, отсосав кровь из ранки на моей ноге. Так я впервые узнал о моей отрицательной исключительности.
А может быть надо было начать с моей первой учительницы, Розы Эммануиловны? Она невзлюбила меня с того самого момента, когда из нолевого класса меня перевели к ней в первый. Я был непрочь остаться в нулевке вместе с моими друзьями из детского садика, но педагоги почему-то решили, что в нулевом классе мне делать нечего.
Роза Эммануиловна, чтобы избавиться от меня, кричала, что в первом классе мне тоже нечего делать. Вообще по отношению ко мне она была настроена мистически, считая, что во мне живет какой-то бес, который все схватывает на лету, но вместе с тем разрушает не только ее стройную педагогическую концепцию, а вообще дезорганизует всякий порядок. Она даже придумала мне имя — Дезорганизатор.
