– Прошу права на отыгрыш. Я в законе, – сказал Конопатый.
– Еще 20, – ответил я.
Коля посмотрел на меня умоляюще. Глаза его медленно тускнели.
– Еще по косяку, ребята, – предложил я. Никто, конечно, не отказался. Я заменил Никонова.
На сей раз я передернул, смухлевал, нет, не в картах, – я закурил «Беломор», а Конопатый затянулся травкой. Карты ложились на стол – пики, как финки, черви, как окровавленные души. Я отыграл 20 рублей. Выиграть в карты у блатного – дело опасное. Долг, конечно, отдадут, но живым можешь не выйти. И отыгранные денежки пойдут на поминки. Я это хорошо знал, знал и Коля.
– Как ты думаешь, – спросил я Никонова, – эти 20 рублей не в счет, раз поставлены на отыгрыш?
– Конечно, не в счет, – сразу понял меня Коля.
– Вот что, – сказал я, – кажется, курево кончается, пусть кто-нибудь сообразит, где выпивки достать на эти два червонца, на всю компанию.
– Это дело нехитрое, – подмигнул кто-то из блатных. Червонцы исчезли и взамен появился жбан самогонки.
– Что это ты, нам одалживаешь? – спросил Конопатый.
– Нет, за уважение СЕВУРАЛЛАГа! Выражение это не мною придумано, кто-то очень давно его сочинил. Это значит, что угощаешь от души, а не в долг. В честь тех, кто в море, то есть в Архипелаге ГУЛАГе…
– Шнырь! – сказал я тихо дневальному. – Беги за Мочалкиным, живо!
Все быстро пьянели. Явился Мочалкин и, стоя в проходе между нарами, таращился на нашу компанию.
– Выпей, – сказал я. – Сколько ты задолжал ребятам?
– Сорок пять рублей.
– Это верно? – спросил я, как бы ни к кому не обращаясь.
– Верно, верно, – подтвердил кто-то из блатных.
– Тогда, значит, никто никому ничего не должен. Как в сказке. Виконт! – сказал я Мочалкину. – Ваш долг погашен. А оставшийся червонец опять же, на всю компанию.
Кто-то снова ринулся за самогонкой.
– Ты что сюда, чести и закону нас учить заявился! – озлился Конопатый. – Второй раз нас разыгрываешь, прямо как колодой по носу щелкаешь!
– Кое за что в добрые времена канделябром по голове били, – уклончиво ответил я.
– Ты давай говори без намеков! – поднялся Конопатый. – На что намекаешь?
– На Дюма, – вздохнул я, – ты бы лучше Дюма почитал на досуге.
– Вот и расскажи нам что-нибудь из Дюма, – не понял Конопатый. – А то все за мужиков хлопочешь да байки про Бога рассказываешь.
– А я, собственно, за то и сижу, что хочу, то и рассказываю. И кому хочу. Не по заказу. Ты меня понял? Я в шестерках, в лакеях никогда не был. А ежели ты собираешься меня на тот свет погулять отправить, то не очень спеши. И без тебя много желающих имеется из числа ментов меня в этот путь снарядить.
– Ты меня с ментами не путай! – захрипел Конопатый. – Я в законе!
– Законы разные бывают, – возразил я. – Ну что, выпьем по последней и на сегодня в расчете.
– На сегодня, да! – усмехнулся Конопатый. Выходили из барака втроем – я, Мочалкин и Коля Никонов.
– Ты же мне жизнь спас! – сказал Мочалкин.
– Я тут ни при чем. Благодари Колю-наркомана, маки, из которых дурь делают, и Аллаха, что надоумил Мухамета расщедриться. И вот что, дай-ка мне адрес этой твоей продавщицы Клавы.
– Зачем тебе ее адрес? – удивился Мочалкин. – Она так, не очень интересная.
– Я просто хочу написать ей, что 45 рублей ты отдашь, когда сможешь. Помнишь и не забываешь, что она тебе и три рубля простила, и старалась тебя выгородить, хоть и нe совсем удачно. Можно?
– Можно, – согласился Мочалкин. – Ты уж ей покрасивее напиши, а то видишь, хотел деньги послать, а получилась чепуха какая-то.
– Чепуха твоя еще дорого может обойтись политику, – заметил Никонов.
Мочалкин выводил на папиросной пачке адрес дрожащей рукой и все порывался извиняться. Коля отправил секретную депешу по своим каналам в Москву моим друзьям. В депеше было написано: «Отправьте по указанному адресу, если удастся достать, кофточку из валютного магазина, джазовую пластинку и „Три мушкетера“ Дюма. Займите. Если выйду в срок, отдам. Вложите записку „От друзей Мочалкина“».
Просьбу мою выполнили. Мочалкин явился ко мне в барак.
– Клава-продавщица вот письмо прислала, вот, – тупо повторял он, как будто в этом было что-то совсем уж невероятное. – Пишет, что такой богатой никогда не была, что кофте все подруги завидуют, а пластинку просят каждый день включать и окна вокруг открывают, чтобы послушать. И на «Мушкетеров» в очередь записываются! – тараторил счастливый Мочалкин.
Соловей и Арзамасский моей игры с Конопатым не одобрили, каждый по-своему.
– Опять тебя на подвиги тащит, – сокрушался Соловей.
Арзамасский был обижен. Он негодовал, что я пошел отыгрываться с Колей Никоновым, а не с ним.
– Санька, я знаю, что ты и без всякой травки этого Конопатого выставил бы и разложил на лопатки, но ведь у вас сговор – между своими не играть, а ты тоже в законе.
– За тебя я бы сел играть, – возражал Санька.
– Так ведь не за меня, а за Мочалкина игра шла. А он по вашим понятиям – мужик и крупных ставок недостоин.
– Если бы ты попросил, я бы сыграл, – повторил Арзамасский.
– Боюсь, что такой случай тебе еще представится, – заметил я.
– Сколько ты травы под эту игру у Мухамета одолжил? – осведомился Санька.
