Чегой-то день сегодня длинный, вон, сколько делов переделал, а сколько ещё осталось? Планёрка ужин, сестричка.
Сегодня чаепитие прошло довольно бурно. На мой вопрос:
— Сколько семей собираются заняться огородами и полями, зам по тылу замялся и ответил, не в обычаях де у них ковыряться в земле, мол, все они вольные дети лесов. Лес кормил их до сих пор прокормит и далее. А вот это засада. Тогда я напрямую его спросил:
— Род отказывается выполнять мой приказ? Кто именно отказывается? Завтра с утра, построить на берегу всех кто отказался. Там стоят несколько плотов пусть грузятся и уплывают на другой берег. Мне дармоеды не нужны. Вы видите, я ваш Вождь, беру в руки молот и работаю в кузне. Изготавливаю инструменты, которыми строят ваши дома. Вам нравятся ваши новые дома?
Те, кто уже «въехал» в новый дом наперебой загалдели, одобряя и сам дом и строителей и самого вождя который измыслил такой чудесный дом.
— Мои три семьи крестьян не накормят такую ораву людей. Кушать одно мясо и рыбу нельзя, поэтому вы болеете, у вас выпадают зубы, и вы долго не живёте. Поэтому все кто хочет жить по старине, переправляются на другой берег, роют там себе землянки и живут там, как хотят. Остальные, кто хочет жить по–новому в новых домах, иметь новые железные топоры, ножи, иметь каждый день пищу, и забыть что такое холод и голод, должны делать то, что я приказал. Это первое.
Второе.
— Как так получилось Ерофей, что при указанной мною десятине со всего добытого, не вижу у себя на подворье ни одного ошкуренного и сохнущего дерева для постройки моего терема? Да я сказал, сначала устроить дома крестьянам, вырубать лес под поля. Но десятину никто не отменял! Как получилось, что Вождь, работающий как вол от зари и до заката, живёт в избушке, а старейшина, который не может убедить даже свой род, в тереме?
— Надежда! Я обратился к колдунье, — Стоит ли твоё слово чего то? Являешься ли ты моим сторонником или мне выгнать вас всех, и дождаться людей моего народа, которые приедут осенью. С вами или без вас, я построю Алёшино. Все свободны! Идите, завтра я хочу видеть десять семей либо на берегу, либо на полях! Ерофей останься!
— Ерофей, смотри, я принёс новый инструмент. Вот тесло, им рубят канавки–пазы в брёвнах, вот царапка, ею царапают черту канавки, вот долото, им делают канавки помельче, вот стамеска, тоже долото, но пошире. Вот свёрла, сверлить брёвна и сажать их на нагели, вот эти пластины ножи для струганков. Это те бруски, что я тебе заказал. С ними ещё надо будет поработать, и мы получим инструмент, которым легко получить гладкую поверхность доски. Есть ещё один вопрос Ерофей. За то, что ты мне сделал гусли, я заплатил тебе новыми песнями, мы так с тобой уговорились, так ли это?
— То так боярич, согласился со мной старый гусляр.
— За то, что ты мне построишь Алёшино, я рассчитаюсь с тобой инструментом, согласен ли?
— Боярич, я уже стар, бродить по Руси и забавлять молодёжь былинами. Хочу остаться в Алёшино, но холопиться не стану.
— Да бог с тобой, Ерофей, холоп гусляр — да где такое видано. Оставайся, строй себе дом, бери себе в жены бабу и живи себе, сколь хочешь. Забирай инструмент и с богом.
Ушёл Ерофей, мне принесли молоко и хлеб. Не торопясь съел, вкусно всё–таки крестьянское молоко. Осталось самое сладкое, Ну так не будем оттягивать конец там, где нас девушка ждет c раком.
— Баня, двери, огонёк, девка, лавка, слёз поток, приголубил, отошла, поцелуи, и ушла.
Имя дал я ей Алёна, пусть не смотрит удивлённо. Ей впервые всё было, слышно было только «О!» да «О!». Искупался, смыл весь пот, и к Любаве, словно кот.
