К его удивлению, робкий и скромный Тишин вдруг сделался тверже стали и решительно объявил, что денег не даст, ибо не уполномочен лично распоряжаться казной. Мол, ни комендант Круглов, ни поручик Державин, ни даже генерал-аншеф Бибиков для него не указ и у него один начальник — губернатор Петр Никитич Кречетников. Только перед ним ему отчитываться, и, пока губернатор самолично не отдаст письменный приказ выдать поляку означенную сумму, тот не получит ни гроша.
— А может статься, малыковская казна пуста? — насмешливо спросил Державин.
— Сие — государственная тайна!
— Да есть у нас деньги! Есть! — Комендант опрокинул в рот рюмку вишневой наливки, бацнул кулаком по столу и вонзил возмущенный взгляд в казначея. — Али забыл, Василий, как из Саратова нам привезли кованый сундук, полный золотых монет?
— От саратовского архимандрита?! — воскликнул Державин.
— Так точно, господин поручик! По приказу его святейшества сундук тайно вывезли к нам, в Малыковку. Тишин сосчитал все до копейки и зачислил в казну. Архимандрита уже нет в живых… Почему бы нам не потратить хоть часть тех денег?
Но напрасно комендант битый час уговаривал казначея отсыпать Вацлаву золотишка для проведения разведывательной операции, напрасно Державин пустил в ход свое непревзойденное искусство красноречия, всегда помогавшее ему в трудную минуту. Тишин оставался неколебим.
— Я не имею права разбазаривать казну! — упрямо твердил он в ответ.
Дело явно заходило в тупик. Но когда уже все выбились из сил, любитель идей и прожектов Иван Серебряков предложил отправить в Саратов гонца с письмом Кречетникову, дабы тот дал разрешение воспользоваться казенными деньгами.
На том и порешили. Не теряя времени, Державин потребовал перо и бумагу и тут же без единой помарки начертал губернатору письмо с просьбой разрешить Тишину выдать десять тысяч рублей на нужды разведки. Для пущей важности подписался так: "Офицер по особым поручениям его превосходительства генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова, лейб-гвардии поручик Гавриил Державин". И запечатал конверт личной печатью члена следственной комиссии.
Осталось выбрать курьера. Вацлав тут же предложил свою кандидатуру.
— Губернатор знает меня в лицо, ведь он лично благодарил меня, когда…
Он смутился и замолчал.
— Когда вы спасли мне жизнь! — с улыбкой закончил Державин. — Я помню об этом, друг мой, и слишком дорожу вами, чтобы позволить отправиться в опасное путешествие.
— О, пан Гавриил! Мне легче рискнуть жизнью, чем пребывать в бездействии!
Державин и сам хорошо знал неугомонный характер своего ординарца. Если что задумал — удержать трудно. Поэтому, посовещавшись с капитаном Кругловым, скрепя сердце, дал согласие.
На следующее утро Вацлав ускакал в Саратов. Жизнь пошла своим чередом. Серебряков отправился на берег Большого Иргиза, где у него был рыбный промысел. Порой, в удачный год, он зарабатывал до пяти тысяч рублей, поставляя в Москву и Петербург икру, осетрину, белужину и особо любимую при екатерининском дворе белорыбицу.
Державин и капитан Круглов занимались военными делами: осматривали крепостные стены и водяные рвы, проводили учения новобранцев…
В эти дни Гавриил Романович неожиданно для себя сдружился с казначеем Василием Тишиным. Поэт не был злопамятен и не дулся на него, понимая, что казначей поступал так, как велел ему долг службы. К тому же Тишин оказался выпускником Казанской гимназии, хорошо знал Михаила Ивановича Веревкина и других преподавателей, у которых когда-то учился Державин.
В доме Тишина пахло пирогами и было весело от детского смеха. Молодую жену казначея, Фросеньку, нельзя было назвать писаной красавицей, но она была так мила, что при взгляде на нее таяло сердце. Все спорилось в ее руках, все делалось словно само собой, с неизменной улыбкой, без суеты и шума.
Как-то раз Державин ужинал у Тишиных, читал стихи, играл с детьми — трехлетней Аленкой и годовалым Левушкой. Душа его теплела и отдыхала в уютном семейном гнезде. "Почему я лишен такого счастья? — думал Гаврила Романович. — Уже тридцать стукнуло, а у меня ни жены, ни детей, ни своего угла…" Вспомнилось, как однажды он взял на руки дочь камергера Бастидона, а та обвила ручонками его шею.
Дом, жена, дети… Может быть, он сделал ошибку, отказавшись от предложения Нины Удоловой? Жил бы сейчас припеваючи в Петербурге под крылышком заботливой женщины, глядишь, и детишки бы народились… Но нет! Натура поэта требовала возвышенных чувств, а к Нине он ничего подобного не испытывал.
Его невольная грусть не укрылась от хозяйки дома. Каким-то непостижимым чутьем она догадалась, о чем он думает. Поставив перед ним чашку ароматного чая, Фрося сказала ласково:
— Не печальтесь, Гаврила Романыч! Все у вас впереди! Вот одолеем супостата и погуляем на вашей свадьбе!
Державин не успел ответить. В это мгновенье с плаца послышался тревожный сигнал трубы. Военные учения? Но нет… В горницу вбежал запыхавшийся вестовой от капитана Круглова, и, вытянувшись перед Державиным, выпалил:
— Ваше благородие! Господин комендант приказали доложить… Пугачев ведет казаков на Малыковку!
