Написав эти строки, Державин почувствовал полное изнеможение. Он погасил свечи и упал на кровать. В том, что он создал лучшее свое сочинение, сомнений не было. Ощущение абсолютного счастья переполняло его душу… Вскоре он заснул. Под утро привиделось ему, будто в глазах его снова блистает лучезарный свет. Он тотчас проснулся и увидел, что по стенам действительно бегают яркие блики света. Сомнений не было: Бог подавал ему знак!
Державин поднялся с кровати, сел за стол и задумался, подперев подбородок руками. Слезы умиления текли из его глаз. Теперь он точно знал, что его сочинение оказалось угодно Богу, и горел желанием вознести Ему благодарность за те понятия, которые Он ему внушил. Практически без помарок и исправлений Державин дописал заключительную строфу:
На следующее утро Державин, щедро расплатившись с фрау Бергер, нанял в Нарве экипаж и пустился в обратный путь.
Свою оду он отнес княгине Дашковой в журнал "Собеседник любителей российского слова". Екатерина Романовна встретила Державина с искренней радостью. Благодаря его "Фелице" тиражи журнала подскочили вдвое. Она ожидала, что и новые его стихи будут написаны в том же духе: легко, изящно, остроумно. Но с первых же строк княгиня поняла, что это серьезная философская ода, без скидок на вкусы и умственные способности читателей. Склонившись над рукописью, она читала медленно и сосредоточенно, вся погрузившись в непростой смысл произведения. А Державин стоял поодаль и глядел на нее, замирая от нетерпеливого ожидания. Наконец Дашкова подняла голову, и он увидел ее большие умные глаза, светящиеся неподдельным восторгом. Но пауза длилась слишком долго, казалось, княгиня не находила слов, и он не выдержал:
— Так что же, ваше сиятельство? Подойдут ли мои стихи для журнала?
— Друг мой… — промолвила наконец Дашкова. — Какая глубина! Какая мощь и страстность! Никогда не встречала ничего подобного! Вы написали оду Богу, но возвысили человека! И все же… кое-что мне непонятно. Например, ваше толкование Троицы…
— То, что церковь называет триединством, я понимаю как три единства метафизические, которые Бог совмещает в Себе: бесконечность пространства, беспрерывное течение времени и бессмертная жизнь.
Дашкова взглянула на него пристально, чуть сдвинув брови. Спросила осторожно:
— А вы, случайно, не пантеист?
Поэт отрицательно покачал головой и пошутил:
— "Един есть Бог, един Державин"!
Но Дашкова озабоченно потерла ладонью высокий лоб.
— Ваше признание многих живых миров во Вселенной, прямое уравнивание человека и Бога… Все это необычно и сопряжено с некоторым риском для нашего журнала. Как бы не вышло у нас разногласий с церковью…
Державин понял это как отказ. Молча взял со стола свою рукопись и свернул в трубку. Но Дашкова, опомнившись, остановила его:
— Нет-нет, оставьте! Ваша ода будет напечатана в моем журнале! Если у кого-то возникнут вопросы, я найду, как ответить… И вот еще что… Приглашаю вас, Гаврила Романыч, принять участие в издании первого Словаря Академии Российской… Слыхали о таком?
— Ваша светлость! Но… у меня нет профессорского звания! — вспыхнул от неожиданности Державин.
— Профессоров у нас достаточно, — улыбнулась княгиня. — Уже набрана редакция из сорока семи ученых мужей. А вот талантливые поэты — бесценная редкость. Не смущайтесь! Мы будем обращаться к вам за советом по мере надобности. Согласны?
— Это великая честь!
Случилось так, что как раз в ту пору на Державина вдруг снизошло вдохновение, и, позабыв о служебных неурядицах, поэт очертя голову бросился в его объятия.
Эта тема волновала его всегда. Как появился мир — земля, звезды, люди? Кто их творец? Благообразный старец на облаке или некий непостижимый высший разум? И для чего рожден человек?
Однажды в канун Христова Воскресенья он стоял всенощную в храме и вдруг почувствовал в глазах блики света. Кто-то неведомый, добрый и великий посылал ему знак… Державин разомкнул уста и, как когда-то в младенчестве, произнес только одно слово: "Бог!" Вернувшись домой, долго не мог успокоиться. Слова теснились в голове, и он, движимый внезапным порывом, написал на листе бумаги:
