Тот, смешавшись, медлил. Императрица, почуяв неладное, подошла, взяла из рук министра доклад и принялась читать вслух:
— "Графу Остерману — 5350 рублей, барону де Корберону — 3500 рублей, мадам Перекусихиной — 4245 рублей…" — Екатерина в недоумении оторвала глаза от бумаги. — Что сие значит?!
Оказалось, это был список карточных долгов Безбородко. Краснея и запинаясь, он признался, что впопыхах не нашел доклад и взял со стола первую попавшуюся бумагу.
Ревнивые аристократы не любили Безбородко, хотя не решались открыто идти против него, и канцлер дорожил немногими друзьями, среди которых самыми верными были Державин и Зубов. Вот и сейчас молодой фаворит поспешил ему на помощь.
— А мне понравились стихи про осла! — весело заявил он. — Ее императорское величество, услышав экспромт Державина, изволили усмехнуться и сблизить ладони. Тотчас и все гости стали смеяться и аплодировать, будто это их не касается! Никто не хотел признать себя ослом! Ха-ха-ха!
Слушая его, вельможи сдержанно улыбнулись. Перечить Зубову никто не стал.
С каждым днем Екатерина все сильней привязывалась к своему Платоше, во всем потакала и исполняла все его желания. Новый дворец? Пожалуйста! Золотую ванну, такую, как в Таврическом дворце? Ради бога! Но Зубов все равно скучал, и она это видела и страдала. Нельзя было не признаться самой себе, что прежние возлюбленные испытывали к ней если не страсть, то хотя бы искреннюю приязнь, благодарность и преданность. А новый фаворит лишь позволял себя любить и порою вел себя как капризный ребенок. Пускал бумажных змеев с колоколен, дрессировал подаренную Екатериной обезьянку…
Неторопливо прохаживаясь по анфиладе из комнаты в комнату, Екатерина Алексеевна предавалась грустным размышлениям. Неужели она так изменилась, что уже не может стать любимой и желанной? Мимолетный взгляд в зеркало подтвердил ее опасения. Погрузневшая 62-летняя женщина с дряблой кожей и усталым взглядом ничем не напоминала цветущую, энергичную монархиню, что двадцать пять лет назад без ума влюбилась в молодого поручика конной гвардии Григория Потемкина. А кажется, что все это было вчера…
Неожиданно сзади раздались шаги. Она вздрогнула и обернулась:
— Платоша!
— Я искал тебя, Катенька…
Императрица вспыхнула и бросилась к нему в объятья. Искал! За одно это слово она готова положить к его ногам все богатства мира. Но — спокойствие! Надо держать себя в руках, Платон не любит бурных проявлений чувства.
— Что хотел, дружочек?
— Вот так сразу — "что хотел"! — рассмеялся он, сверкнув белыми зубами. — Соскучился!
У Екатерины заныло в груди от сладкого томления. "Ну и улыбка! Недаром досталась такая фамилия!" — мелькнуло голове.
— Знаю, что скучаешь… Не серчай, мой ангел: дела! Сходи к Храповицкому, поиграй в карты. Или к Безбородко — поговори о политике.
— Не хочу! Надоели эти хохлы! Вот ежели бы…
— Что?
Зубов не ответил. Екатерина внезапно похолодела. Сердце екнуло: "Чего еще ему в голову взбрело? Неужто юную фрейлину себе присмотрел?" Схватила его за руку, едва не порвав кружевную манжету:
— Говори, Платон!
— Отпусти, Катерина, больно! Подружился я тут кое с кем, хотел порадеть о местечке при дворе…
— Кому?!
— Поэту нашему, Гавриилу Романовичу.
Екатерина отпустила руку Зубова и облегченно перевела дух. Так это Державин! Слава Богу…
— Ну что же, Катенька? — настаивал фаворит, устремив на нее голубые глаза. — Возьмешь его или нет?
Она улыбалась и млела под его взглядом:
— Почему нет, дружочек? Возьму кабинетным статс-секретарем! Храповицкий один не справляется…
Екатерина и сама подумывала о том, чтобы приблизить к себе Державина. Устав от внутренних и внешних политических бурь, она мечтала обрести умного, преданного, но независимого в суждениях друга, с которым можно на досуге поговорить о литературе и жизни. А Платон Зубов, сблизившись с Державиным, надеялся, что поэт напишет о нем хвалебную оду, возвеличив его имя в истории.
Увы… И государыня, и ее фаворит просчитались. Получив должность императорского статс-секретаря по принятию прошений, истосковавшийся по службе Державин с головой окунулся в работу и усердно исполнял свои обязанности, не отвлекаясь на посторонние дела. Теперь он писал не стихи, а резолюции на сотни жалоб и прошений, поступающих императрице, сортировал письма по важности, по частоте проблем, по сословным группам…
