Я ученый, а ученые не могут без костюмов, так принято думать, и хотя я их надеваю в особо редких случаях, но сейчас, так сказать, доктор наук в летной форме: светлый пиджак и светлые брюки, туфли легкие, хотя и не босоножки, как у большинства, для доктора это почти непристойность.
Ингрид сказала рядом напряженным голосом:
– Не понимаю… Как будто здесь не прогремела самая страшная катастрофа!
– Аэропорты берут под охрану в первую очередь, – напомнил я. – Трупы убрали, весь обслуживающий персонал только белые… Оставайся здесь, нас кто-то должен встретить там, внизу.
– Присмотрю, – заверила она.
– Только не стреляй сразу, – предупредил я.
Аэропорт, как я понял еще в самолете, работает в штатном режиме. Правда, пока единственный на всю ЮАР, где совсем недавно насчитывалось пятьдесят миллионов человек, и самолетов было в небе, как комаров над болотом, но сейчас и это здорово, а в страну начали спешно прибывать, вернее, возвращаться. африканеры, а то и лишь их дети и внуки.
Как только я вышел из здания аэропорта на свежий чистый воздух, ко мне приблизился крепкий загорелый мужчина, бодрый, глаза блестят весельем, а на лице крупными буквами написано, что здесь возможности, нужно успеть схватить как можно больше.
– Мистер Лавроноф, – сказал он вполголоса с той же американской улыбкой, слишком широкой, чтобы быть человеческой. – Вам привет от Дуайта Харднетта. Я Эдди Касперсен.
Рукопожатие у него крепкое, мужское, сейчас врачи по нему определяют работу сердца, забитость сосудов бляшками, ток артериальной и венозной крови, что позволяет судить о реакции как мышечной, так и скорости принятия решений.
– Вы работаете с ним? – поинтересовался я.
Он качнул головой.
– Раньше работали в команде, а сейчас судьба разбросала по разным отделам.
– Он мог бы передать привет и лично, – заметил я.
Он улыбнулся еще шире.
– Мистер Лавроноф, я здесь неофициально.
– Это объясняет, – обронил я.
Он сказал понимающе.
– Думаю, и вы здесь не одни. Вообще ЮАР сейчас кишит агентами спецслужб всех стран. А также людьми из крупных корпораций, компаний, трастовых фондов. Возможностей слишком много! Слетелись, как стервятники на павшего льва.
– А вы здесь…
Он прямо взглянул в глаза.
– Как и вы здесь, мистер Лавроноф. Безопасность – превыше всего! А этот регион сейчас особенно опасен. Мы готовы ввести сюда войска, но это вызовет крик мировой общественности и ненужные потрясения. Так что будем кустарничать…
– Приходится считаться с реалиями, – согласился я. – Правительства постоянно следят за руками друг друга.
– Потому что все шулеры, – сказал он серьезно. – Избиратели это знают, а когда голосуют на выборах президента, то за того, кого считают лучшим шулером. И который обшулерит остальных шулеров во главе Европы, Китая и всяких Швеций.
– Скоро со всем этим покончим, – пообещал я.
– Русские?
– Ученые, – уточнил я. – Без всякой жалости.
Он покачал головой.
– У вас жесткая позиция. Это потому что вы… русский?
– Потому что я бывший советский, – ответил я с горечью. – Из великой страны, что делала все то, что делают сейчас Штаты и предельно осторожничающая Европа. Только у нас был размах шире, а планы по наивности выше.
– Это нелегко, – сказал он со вздохом. – Очень…
– Мы тоже, – сказал я, – пытались строить общество равноправия и распределения богатства, чтобы всем досталось и никто чтоб не ушел обиженным. Как мы помогали Африке, вспомните? Азии, Ближнему Востоку, даже Южной Америке…
– Да, у вас была такая доктрина, знаю.
– На этом и надорвались, – сказал я. – Потому нам очень не хочется, чтобы такое случилось с Европой. Европа… это мы сами, хотя Европа от нас и отбрыкивается, как от детей, что не хотят жить в родительском доме.
Он посмотрел на меня испытующе.
– То есть вы спасаете Европу… ну, как вы считаете, потому что не могли спасти Советский Союз?
– Все мы обязаны поддерживать все лучшее и прогрессивное, – ответил я уклончиво. – Советский Союз ставил перед собой слишком амбициозные и благородные цели, еще не зная, что с питекантропами светлое будущее не построишь… Но проваливались и менее крупные начинания, когда забывали, что человек – скотина и очеловечить его в несколько лет не удастся. Да еще административными мерами… Забыли, как у вас вводили сухой закон, чтобы спасти американскую нацию от пьянства и связанных с ним болезней?.. Сколько лет продержались, пока питекантроп в каждом из американцев не победил?
Он хмыкнул.
– Да, вы продержались дольше.
– Коммунизм все равно воцарится, – напомнил я. – Во всем мире. Вы это хорошо знаете!.. Но на другом уровне и нас самих, и хай-тека.
Сверху раздался окрик, мы оба подняли головы. Ингрид идет на высоте второго этажа по опоясывающему здание балкону, я помахал ей рукой, а она, не долго думая, лихо перемахнула в красивом прыжке через барьер.
Касперсен охнул, а она, грациозно приземляясь на ступни, умело завалилась на бок, эффектно кувыркнулась и вскочила на ноги. Не встала, а именно вскочила в полном кипящем силой подскоке.
