За быками, мелко семеня, не отставал крутолобый породистый баран, также разнаряженный гитлеровскими орденами. Замыкало это «торжественное» шествие около десятка овец. На их шеях и хвостах висели те же украшения, которые при малейшем движении гремели и звенели как колокольчики.
По сторонам процессии шли солдаты в пограничной форме. Вокруг носились хохочущие, неистово орущие мальчишки. Валом валила толпа, которую и не раздвинешь, и не объедешь. Неистовый шум, хохот, разудалые переливы гармошки.
— Победа! Победа!
А душа Дениса обливалась кровью. Он смотрел на желтое, без единой кровинки лицо девушки и все повторял:
— Скорее, скорее!..
С пригорка навстречу быстро спускались санитарная машина и черная «эмка». В некотором отдалении за ними следовали бронетранспортеры.
Пробиться к санитарной машине на «виллисе» было невозможно. Подхватив Галину на руки, Денис стал протискиваться сквозь скопище людей. Когда, наконец, пересек толпу, его горячие ладони сквозь тонкую старенькую гимнастерку ощутили холодеющее тело. В отчаянии он закричал:
— Она умирает! Умирает!
Он бежал, напрягая все силы, прижимая к себе самое дорогое, что у него оставалось в жизни.
Из санитарной машины его заметили. Две девушки в военной форме, выскочили, не дожидаясь, когда машина остановится, побежали Чулкову навстречу. Из черней «эмки», которой толпа преградила путь, вышел генерал в сопровождении адъютанта…
Девушки подхватили на руки тело Гали.
— Она умирает! Неужели нельзя ничего сделать?! — кричал Чулков, готовый от горя биться головою о землю.
— Успокойтесь, товарищ старший лейтенант, — вдруг раздался рядом очень знакомый мужской голос.
Денис обернулся и сквозь влажную пелену в усталом седоволосом генерал-майоре узнал отца Вадима и своего старого учителя Зеленкова. Бросился к нему, по-мальчишески прижался мокрым лицом к широкой, взволнованно вздымавшейся груди и сдавленным голосом повторял:
— Она умирает! Спасите ее, Иван Иванович! Я вас прошу, спасите!..
Зеленков оторвал Чулкова от себя, заглянул в самую глубь его глаз и дрогнувшим голосом сказал:
— Вот ты и мужчина, мой сын!.. Мужайся, воин… — Он прижал к груди голову Дениса и стал гладить жесткие волосы, свалявшиеся от пороховой копоти и пыли.
