В тот день Ина оставила записку родителям и ушла в лес. Фабрику решено было прогулять. В Федоскино она считалась из лучших, подающих надежды живописцев, со своеобразной манерой письма, и поэтому в план ее не включали. Она могла вообще бросить кисть — ее бы поняли и мягко согласились. Да, Ина. Значит, так надо. Смешные нарядные человечки с Иванушкой Скоморохом, словно персонажи аккуратной деревенской ярмарки — напрочь выдуманной России, — да кому какое дело, что такой России просто никогда нигде ни за что не было? Глубь веков была придумана ею — выдумка Ины пленяла худсовет фабрики. И столичных покупателей. Ина занималась росписью шкатулок.
Бесцельное блуждание и бессвязные огоньки мыслей. Она думала о Харви, но вовсе не хотела в этом себе признаваться. Он был только началом, основой ее мира, а дальше… Ина любила ходить босиком, в грубом льняном сарафане, что с крупной вышивкой на груди и по оборке. Он напрочь был лишен талии, этот бабушкин балахон, и когда спадающие волосы придерживал кожаный ремешок, а через плечо свисала дорожная сумка, то преображение в лесную славянку было разительным. Вечером стало тревожно. Она возвращалась к деревне и думала о том, что Харви уже должен был вернуться. Но сейчас идти страшно, отец его по вечерам пьет жестоко, словно решил себя выжечь дотла, страх пробирает, когда слышится за околицей его смех — дикий, раскатистый. Ина боялась этого человека.
Значит, утром. Она вздохнула. Прежде чем пойти на фабрику, я зайду к тебе, Харви. Я принесу тебе еловых шишек.
Утром она вдруг поняла, что совсем не хочет идти туда, в дальний конец деревни, где стоял его дом. Она подумала, что утро вовсе не ласковое, обозвала себя эгоисткой и, бросив работу в холщовый мешочек, отправилась по самой длинной улице древнего становища художников лаковых миниатюр. Она шла с каким-то решительным упрямством, надув губы и твердо поставив себя на место. Харви один. Единственный. Когда она выходила, родители еще слали, только бабка гремела ведрами в сарайке.
На полпути мимо нее пронесся Игнатка.
— Ты уже знаешь? — выкрикнул он. — А я в милицию!..
Она только успела пожать плечами, темная девочка Инь. Что ты еще натворил, Одуванчик?
На крыльце Ина увидела Сергея. «Странный художник» пристально ее разглядывал.
— Харви нет, — сказал он резко.
— А я не поверну, — сказала Ина, приближаясь.
И объяснила:
— Не выношу насилия.
— Его, правда, нет… Тебе нельзя туда, слышишь?!
Он оттолкнул ее. Что-то в его решительности пугало. Ина покраснела.
— Если что-то случилось, Сергей, я узнаю это сама.
— Да я же сказал: его нет!
Они толкались на крыльце, чувствуя возрастающую неловкость, пока она не прижалась к нему, не сказала прямо в губы:
— Я все равно узнаю, Сергей!
Он соскочил со ступенек почти со злобой.
— Ну, смотри сама!
Она не сразу поняла, что темная лужа под ее ногами — это кровь. Она не выскочила с визгом, не закрыла глаза, хотя в голове застучало, когда она увидела его, лежащего на скамье. Кровь, словно паутиной, покрывала морщинистое лицо. Щека, широко открытый глаз с голубой радужкой и расколотая голова. Волосы запеклись там, где кровь шла сплошным потоком. Отец Харви лежал нелепо, словно размахнулся человек, осерчав, да споткнулся о скамейку и упал. Но, кроме разбитого черепа, некоторый беспорядок в одежде мог навести на странные мысли.
Ина вышла медленно, глотая воздух.
Сергей кричал на нее:
— Ты же знаешь, какую роль сыграл этот человек… его отец в смерти матери! Ты знаешь, как Харви к этому относился.
Ина смотрела на него со страхом. Сергей распалялся все больше.
— «Я свободен», он кричал, «я свободен от любых рамок этого идиотского общества, от своей ячейки… Мои родители не влияют на меня. Я ушел от них!»!
— Ты хочешь сказать, что здесь был Харви, и он…
— В нем поселилась болезнь. Темное не исчезает само. Оно находит носителя. Возможно, оно действует вспышками. Я не знаю обстоятельств, я знаю, что он искал в Москве именно это.
Он вышел, хлопнув дверью. Послышались голоса, кто-то отвечал кому-то, нервно посмеивался. Потом в передней появились люди в форме.
Во втором часу дня в отделении милиции станции Катуар, в шести километрах от деревни Федоскино, сидел светловолосый парень с заспанным, распухшим от побоев лицом. Синеватые мешки окончательно раздули его веки, скулы и нижнюю губу. Внутренние уголки глаз из красных стали черными.
Сонный сержант, зевая, переписывал протокол задержания, из коего следовало, что задержанный без документов, без вещей, с тремястами тысячами рублей в кармане, разбил витрину привокзального магазина.
«Я хотел есть».
Качели сна подхватывали Харви, убаюкивали, и он снова дрался на ринге и, шагая через жаркий поток, смотрел в глаза противника. Они преследовали его всюду, эти глаза, жестокие и неумолимые.
