Я почитала пару статей, и оказалось, что весной происходит обострение не только психических заболеваний, а вообще всех, и в первую очередь врачи выделяют язву. Это связано с изменением погоды, с перепадами давления и температуры. Организм слегка даёт сбой.
Поэтому сейчас я, допустим, стою в очереди на госпитализацию, ибо мест нет.
Вот.
5 апреля
Оглядываясь назад на вереницу одинаковых месяцев, я понимаю, что самым тяжелым был февраль. Тогда я вышла из больницы, рассталась с парнем, переехала и едва ли имела деньги, чтобы оплачивать лекарства. Я ходила каждый день в магазин в двух минутах от дома и покупала себе обед меньше чем за сто рублей, уцененный. Из вежливости спрашивала каждый день у А., нужно ли купить что-то домой. На мое счастье она отказывалась и говорила про пустой холодильник: «У нас все есть».
В каком-то смысле так, конечно, и было. У нас была банка кабачковой икры, банка фасоли, внутренний стержень (крепкий у А. и кирпич за кирпичиком выстраивающийся у меня) и очень холодный дом, согреваемый горячим сердцем А.
Сейчас, когда меня спрашивают, держусь ли я, мне становится неловко. Конечно, держусь. Я ведь держалась как-то до этого. Жить с депрессией можно, просто качество этой жизни будет на нуле. Осознание заболевания далось мне странно: с одной стороны, это сделало меня сильнее, потому что я поняла, что со мной происходит, от чего это зависит, и почувствовала на какое-то время, как может быть по-другому. С другой стороны, я ощутила себя очень маленькой и слабой перед большой болезнью, сплетенной со мной воедино. Есть ли во мне что-то, кроме нее?
Сегодня мои любимые девочки из больницы возродили наш общий чат. Поделились, кто как: половина лежит, половина очень хочет лечь. Мне грустно за них, потому что они урывают свой кусок жизни редкими промежутками от одной госпитализации до другой. Их надежда – далекое и размытое слово «ремиссия».
Недавно я написала самой-крутой-девчонке. Тут мое сердце спокойно – у нее все хорошо.
17 апреля
Я понимаю, что проснулась, когда становятся слышны машины за окном. Гулкий шум накатывает волнами – значит сегодня выходной. Я смотрю на часы: 6 утра.
Я жду госпитализацию уже три недели. Пробовала звонить в свое отделение, но никто не берет трубку. О. рассказывает мне о том, что я упускаю – какие у нее отношения с соседками, кто ей нравится, а кто нет, есть ли кто-то их тех, кого мы обе знаем. Я скучаю по ней и волнуюсь, потому что сейчас, возможно, из-за большого наплыва людей, медицинский персонал очень холоден.
Сегодня в восемь утра она присылает мне страшное сообщение, дословно оно выглядит так:
Если в сообщении О. есть опечатки, это значит, что ей настолько плохо, что она не может их исправить. Я моментально отвечаю, и следом она присылает голосовое сообщение, где говорит медленно, сбивчиво, словно ее рот набит маршмэллоу – ей вкалывают жесткие транквилизаторы, так что с вечера и до завтрака она не в состоянии что-либо делать.
Она говорит, что ее «выкидывают» в понедельник, потому что прошел месяц. Мне больно слышать то, в каком состоянии она сейчас находится. Еще она подслушала, как медсестры говорили, что устали от пациентов.
Днем ей стало легче, и мы обсудили, какая у нее классная шведская пижама, из которой по выходным она может не вылезать. Вот бы всегда так.
Я снова трачу часы на то, чтобы понять, имею ли я право писать, интересно ли я пишу, а стоит ли вообще говорить. Если вы о чем-то загоняетесь, подкиньте мне дров, я в этом разбираюсь.
После завтрака я ушла в блуждания за таблетками. Вчера я потратила час, чтобы узнать, что одни из моих таблеток исчезли из продажи по всей Москве. Мне совсем не весело. Б сразу сказал, что они попали на перерегистрацию – долгий процесс, который иногда растягивается на несколько месяцев. Я не поверила глазам и ушам, поэтому сегодня обошла еще несколько аптек.
Позвонила маме – она сказала то же самое. Никто не предупреждает о перерегистрации, но иногда людям везет скупить остатки. Я не покупаю таблетки с запасом – у меня не бывает лишних денег.
Написала психиатрке, извинилась за то, что тревожу в выходной. Попросила подобрать похожее лекарство. Оказалось, аналогов нет. Самый близкий препарат я пробовала, и он мне не подошел.
Пошла в пнд вместе с Б. Ну, просто. Больше мнений собрать. Меня долго не хотели оформлять в регистратуре, я все не понимала, в чем дело. Спросили про прописку.
Спросили, как я попала сюда без прописки.
Меня приняла прекрасная юная психиатрка. Мне, конечно, повезло – ведь я пришла в субботу во второй половине дня, когда никто и не принимает. Я зашла с четким запросом – такая-то, лежала там, таблетки на перерегистрации, выпишите новые.
Сначала она отмахнулась, мол, золофт, что ли. Я покачала головой и достала все свои рецепты. Она посмотрела препараты, дозировки, и ее глаза расширились.
«У вас серьезная терапия», – а после добавила: «Мне надо с этим разобраться, но дайте мне сперва десять минут».
